Жертва против обстоятельств

      Мо Жань не верил своему счастью. Он три дня мешал в чанах гребаные каши и разливал супы. Пропарился на кухне, как рак. Он три дня драил котлы и сковороды сначала цивилизованными губками со средством, потом в порыве бешенства он открыл для себя пучки травы и стал драить исключительно травой. Но вот на кухне настал черный день — с кухни забрали Мо Жаня. Чу Ваньнин лично забрал его и даже почти подрался с главным поваром. Ну то есть не подрался, а погладил свой грозный хлыст, глядя повару в глаза. Мо Жань ехал строить новую почтовую станцию вместе с командой Чу Ваньнина и десятком лошадей.       Пока Мо Жань строил только грандиозные планы. Вот он верхом на коне догоняет бандита и читает ему лекцию о вреде бандитизма как для личного здоровья, так и для госбезопасности. Вот Мо Жань находит в лесу поляну охренительных лекарственных грибов, а вот складным армейским ножом побеждает целого тигра и тащит его тушу к ногам Чу Ваньнина. Тот, разумеется, той же ночью падает в объятия Мо Жаня, и они занимаются любовью на великолепной тигриной шкуре. Не факт, что тигра легко освежевать и можно управиться до вечера, если убить его утром. Честно, Мо Жань в своей жизни ничего сложнее рыбы не чистил. Но пофантазировать-то можно?       Когда они отъехали от базы на пару часов, Мо Жань понял, что можно обойтись без шкуры, да и любовью заниматься тоже не обязательно. Чу Ваньнин ни разу на него даже не взглянул за все время, и Мо Жаню казалось, что к нему относились бы теплее, если бы не тот поцелуй в первую ночь.       Вообще поездка оказалась тяжелой. Во-первых, ему попался прожорливый конь. Любая заминка приводила к тому, что он своей лошадиной башкой свешивался вниз и начинал лопать траву. Присасывался к земле, как вантуз, никакие увещевания не помогали. Только когда Наньгун Сы дал Мо Жаню хворостину и сказал лупить безмозглую скотину, все встало на свои места.       — Но ему же больно, — возразил Мо Жань.       У него рука не поднималась бить животное. Конь был такой красивый, с длинными черными ресницами и теплой спиной, и в глазах у него Мо Жаню чудился почти человеческий интеллект.       — А еще ему тяжело твою тушу на себе тащить, — сказал Наньгун Сы. — Спустись вниз и иди ногами. Или лучше отпусти этого умника в лес на свободу, пусть жрет там траву, пока не лопнет.       Мо Жань спорить не стал. Задерживаться нельзя, потому что нужно как можно скорее организовать инфраструктуру для перевозки грузов и сообщений. Его жалость здесь только мешает.       — На привале он как следует поест, — сказал Чу Ваньнин. — В прошлый раз был его брат, тоже любитель поесть по дороге. Наньгун Сы его так же жалел поначалу, а потом он его достал. Нам еще десять дней ехать, а если будем тебя ждать, не управимся и за месяц.       — Хорошо, — буркнул Мо Жань.       С тех пор они ехали с Чу Ваньнином рядом, и хотя тот по-прежнему смотрел куда угодно, только не на Мо Жаня, было чувство, что атмосфера между ними стала теплее.       Ехать на лошади и ничего не делать оказалось в разы сложнее, чем париться на кухне и драить котлы. Когда руки заняты, и ты окружен раскаленными и острыми предметами, думать некогда, но стоит расслабиться — и мерзкие мысли тут же просачиваются в сознание и начинают бередить сердце. Целую неделю у Мо Жаня не было ни времени, ни сил подумать, но теперь времени оказался целый вагон.       Он ехал и вспоминал, как каждую ночь в соседнем павильоне кто-нибудь рыдал. Иногда он встречал плачущих людей на окраине поселения, а бывало, что кто-нибудь садился прямо посреди дороги и начинал лить слезы. В поезде он не слышал плача из-за стука колес, но в поселении постоянно кто-нибудь плакал. Однажды вечером Ши Мэю пришлось успокаивать девочку, которая начала задыхаться от плача. Ши Мэй всегда был полон сострадания и возился с этими несчастными все свободное время.       Мо Жань жалел животных, но на людей его жалость не распространялась. Он думал так: они все оказались в одном дерьме. Так почему одни могут позволить себе раскиснуть и лежать целыми днями на циновке, пялясь в стенку, а другие вокруг них должны трудиться и обеспечивать им миску риса и лоскут одеяла? Он даже плакать не мог, а у этих бездельников вечно находилось, чем рыдать, будто они от пяток до самых ушей были наполнены слезами.       По ночам ему сильно мешали рыдания и кошмары. Мо Жань очень сильно уставал, но не мог нормально спать, не мог расслабиться, и каждые полчаса подскакивал, готовый куда-то бежать и что-то делать. Ему снился Ланьчжоу. Снилось поле рапса. Снилось, как люди прорвались за заграждение и хватают его за ноги, пытаясь стянуть с поезда. Снилось, что они больные, и он заразился. Снилось, что они здоровые, и он их бросил и не спас. Снилось, что он сам не успел на поезд, что бежал изо всех сил, но впустую. За закрытыми веками каждый раз его поджидал новый кошмар. Покинутый Пекин не приснился ему ни разу.       К тому времени, как через несколько часов пути они встали на большой поляне под соснами, Мо Жань успел накрутить себя воспоминаниями так, что мог взорваться от легчайшего касания, как бешеный огурец. Похоже, все это было написано у него на лице.       — Что, впервые остался наедине с собой? — спросил у него Наньгун Сы и сел рядом с Мо Жанем под деревом. — Поэтому рейды не всем подходят. Едешь и думаешь, думаешь. Иногда до такого додумаешься, что хоть в петлю лезь.       — Нужна петля? — мрачно спросил Чу Ваньнин. — У меня есть.       — Не подначивайте его, Чу-лаоши. Доведение до самоубийства — это статья.       — Думаю, это больше склонение, чем доведение. Что надумал, Мо Жань? Скажи. Даже если стыдишься своих мыслей, я готов поспорить, нам они уже приходили в голову.       «Как же! Вечно такие спокойные, будто миру не настал конец, и мы жили так всегда. Будто знают, что в будущем все будет в порядке. Будто им все равно, что куча людей осталась там», — со злостью подумал Мо Жань и имел глупость метнуть яростный взгляд на Чу Ваньнина.       — Злишься на меня? Наньгун Сы, помоги Чжоу распаковать перекус.       Спровадив хмурого Наньгун Сы, Чу Ваньнин сел рядом, помолчал немного и снова спросил:       — За что ты злишься? И на кого? На меня? На себя? На кого-нибудь еще?       Мо Жань твердо решил игнорировать его, но спустя пару мгновений у него само собой вырвалось:       — На всех.       — За что?       — Ты и Наньгун Сы, — он замялся, потому что горло сдавило от обиды. — Вы так себя ведете, будто ничего не происходит. А другие вечно рыдают и ничего не делают, будто только им плохо. Будто мне не плохо. Если я не плачу и могу работать, это не значит, что мне на все плевать. Не значит, что мне не плохо. Не значит.       Ком стоял в горле, а в глазах — сухой жар, но слез не было, и рыдать Мо Жань не мог. Он думал, Чу Ваньнин пристыдит его. Скажет, что многие оставили в городах своих любимых: детей, родителей, жен и мужей. Что у самого Мо Жаня все тут живы-здоровы. Или скажет, что ему тоже плохо, как и Наньгун Сы, всем плохо, и поэтому у него нет права ныть. Если бы Мо Жань сказал такое дяде, тот наверняка стал бы убеждать его, что все будет хорошо, все наладится, нужно только подождать. Но Чу Ваньнин сказал:       — Все мы в одном дерьме. Но каждый горюет о своем и по-своему. Хоть мы здесь вместе, горевать мы вместе не можем. Ты не можешь горевать с теми, кто лежит и плачет, они не могут горевать с тобой, потому что ты вкладываешь горе в труд. Я не могу горевать с теми, кто скучает по дому, а они не могут горевать со мной. Когда-нибудь ты встретишь тех, с кем сможешь разделить горе, тогда станет легче.       — И долго мы будем горевать?       — Вечно горевать невозможно. Это обнадеживает.       После перекуса сухой лапшой и теплого чая Мо Жаню полегчало, и он решил не давать гадким мыслям пробраться в свою голову. Разве можно злиться на людей потому, что они не такие, как ты? Ладно, пусть помочат слезами свои циновки еще недельки две. Ну три. Но не больше. И Чу Ваньнин пусть ходит с постным лицом. Если бы он плакал и волновался, тогда точно настал бы конец света.       Еще стало легче, потому что стало налаживаться общение с командой, и Наньгун Сы даже проникся к Мо Жаню и стал периодически подъезжать к нему на своем сером коне.       — Ты представь, каково мне было, когда кругом были незнакомцы и Чу-лаоши? Ты ему слово лишнее скажешь, он сразу за хлыст хватается.       Чу Ваньнин метнул на них острый взгляд, и Мо Жаню даже почудилось, что у того дернулась рука.       — Как он раньше без хлыста работал? — вздохнул Наньгун Сы и крикнул вперед: — Чу-лаоши, где вы работали до эпидемии?       Чу Ваньнин остановился, чтобы подождать их, и когда они поравнялись, сказал:       — В департаменте землепользования.       — Представляешь, Мо Жань? — покачал головой Наньгун Сы. — Мог бы хоть кто-нибудь что-нибудь пользовать при таком начальстве? Просто ходишь в офис как на смертную казнь каждый день, избить могут за любую опечатку.       — Я не бью людей. Не бил.       — Правильно, они заслужили, — громко сказал Наньгун Сы и, повернувшись к Мо Жаню, зашептал: — Никто не заслужил такого отношения, он чудовище.       Чу Ваньнин фыркнул и ударил коня пятками по бокам, чтобы удалиться из общества малолетних идиотов. При первой встрече он боялся, что ему тяжело будет сойтись с Мо Жанем на одну ночь, потому что он чужак. Но сейчас казалось, будто они знали друг друга целую вечность. Может, это из-за того, что Чу Ваньнин пялился на его фотографию десять лет кряду и иногда позволял себе вообразить, что его любят? Что еще страшней, такие мысли стали посещать его рядом с настоящим Мо Жанем. К ним добавились еще: о том, что Мо Жань добрый и красивый юноша, что хочется убрать прядку с загорелого лба или проверить, действительно ли его бедра такие жесткие, как кажется.       Фантазии с человеком со снимка никогда не заходили так далеко. Чу Ваньнин в целом не позволял никаким надеждам расцвести в полной мере, потому что Мо Жань, очевидно, был ребенком прошлого, не знакомым с экспериментом Хуа Биньаня. Он и не подозревал, что мужчина может родить. Вполне вероятно, узнав о том, что Чу Ваньнин — плод генетической модификации, Мо Жань возненавидит его. Ведь какой же это мужчина — с маткой и полудохлыми яичниками, с системой клапанов и сфинктеров в прямой кишке? Не человек, а какое-то мерзкое чудовище. Даже если случится чудо, и чувства Чу Ваньнина, которых, разумеется, пока нет и уж точно никогда не будет, — если эти чувства окажутся взаимными, им с Мо Жанем все равно не быть вместе.       После зачатия Чу Ваньнину придется скрывать беременность, а после рождения генерала ему придется заняться воспитанием. Судя по фотографии, они с Мо Жанем встречались после родов. На ней Чу Ваньнин сидел на стуле и держал в руках кулек с младенцем. Мо Жань стоял за ним, и по его лицу нельзя было понять, знает он или нет. Нельзя было понять, счастлив ли он, хотел ли фотографироваться. Чу Ваньнин так долго смотрел на фотографию, что уже не мог прочитать ни одной эмоции на красивом застывшем лице.       По ночам они спали в одной палатке, к счастью, разделенные бдительным Наньгун Сы. Но даже мысль о том, что они с Мо Жанем дышат одним воздухом, будоражила кровь. Перед сном Наньгун Сы непринужденно болтал, обсуждая прошедший день. Чу Ваньнин с Мо Жанем толком поговорил лишь один раз, да и то он выступал в роли старшего занудного товарища, поучал. Хотел бы он разговаривать так же легко. Открытых людей любят, ищут их общества, у них нет проблем с поиском пары, нет проблем с выражением чувств. Мало того, что Чу Ваньнин выглядел бесчувственным тираном, так еще неудачи преследовали его одна за другой. Вот, например, случай.       На третий день пути, когда до базы оставалось всего ничего, Чу Ваньнин снова пустил Мо Жаню кровь. Вообще после того раза в поезде он не затаил никакой обиды. Мо Жань за поцелуй сполна заплатил, особенно если учесть, что Чу Ваньнин настолько вошел во вкус, что собирался сам его поцеловать. Поэтому бить Мо Жаня почем зря резона никакого не было.       Все потому, что Чу Ваньнин утомился в пути. Больше его утомляла не езда верхом, от которой деревенеет зад, а общение со спутниками. В их команде было семь человек: он сам, Наньгун Сы, Мо Жань, две девушки и двое мужчин средних лет, один из которых приходился девушкам отцом, а второй был проводником. Последние четверо до катастрофы жили в сельской местности, на севере Сычуани, поэтому больше страдали от того, что чужаки наводнили их райский уголок. Разговоры с ними были просто невыносимы. Отец девушек по фамилии Ван сватал ему то одну, то другую.       «Не пьет, не дерется, закон уважает, порядок в доме наводит — мечта, а не жена», говорил он. Старшая по легенде отлично готовила сладкий лотосовый корень с клейким рисом, а младшая — османтусовый суп с арахисовыми клецками. Слушать это было невозможно, потому что ни того, ни другого Чу Ваньнин в глаза не видел уже очень давно.       Когда Наньгун Сы проболтался, что Чу Ваньнин любит грушевое вино, оказалось, что обе дочери закладывают за воротник только так, да еще сами делают вина, разбираются в брожении и конструируют самогонные аппараты. Ван обещал даже чертежи аппаратов показать, когда Мо Жань этой темой заинтересовался. «Я в своей жизни сделал четыре самых ценных вложения: забацал себе двух дочурок да перед эпидемией два самогонных аппарата купил», — хвастался товарищ Ван. Он, правда, не уточнил, на кой ему аппараты, если дочери могут из овечьей шерсти, соломы и каштановой скорлупы сварганить столько аппаратов, что Китай будет обеспечен самогоном и настойками на гадюках на тысячелетия вперед.       Чу Ваньнин сбежал от товарища Вана и прилег в тени дерева. Лето уже почти наступило, и от жары его совсем разморило. Покачиваясь на волнах, как в седле, Чу Ваньнин задремал. Проснулся он от чьего-то присутствия, от испуга дернул ногой и попал пяткой прямо в нос Мо Жаню.       Мо Жань думал, что прилетело ему по лицу вполне заслуженно. Изначально он не планировал истекать кровью из носа и скулить. Ему дали задание найти Чу Ваньнина, потому что надо было ехать дальше, чтобы добраться до новой почтовой станции засветло. Но увидев задремавшего под деревом беззащитного мужчину, он сначала не захотел его будить, а потом обратил внимание на его ступни.       Хотя все на привалах разувались, Чу Ваньнин всегда оставался в обуви, и Мо Жань думал, что там какие-то дикие мозоли или пальцев не хватает — в общем, есть повод для стеснения. Увидев его обнаженные ступни впервые, Мо Жань понял, что их не являли миру исключительно чтобы весь отряд не кинулся целовать Чу Ваньнину ноги.       Идеальный свод стопы, каждый палец — произведение искусства, ногти эталонной формы, тонкие изящные лодыжки. Мо Жань живо представил себя в постели с Чу Ваньнином в который раз. Вот он подбирается к раскинувшемуся на подушках мужчине, но тот не дает ему склониться и поцеловать — упирается изящной ступней в плечо. И смущенно вздыхает и краснеет, когда Мо Жань начинает ласкать ее от лодыжки до самых пальцев, когда вбирает их в рот один за другим и обводит горячим языком.       Замечтавшись, Мо Жань склонился к ногам слишком низко, за что и получил. Впрочем, за тень тревоги в глазах Чу Ваньнина можно было заплатить и побольше.       — Что, опять? — недовольно нахмурился Наньгун Сы, когда они вернулись на место стоянки.       — Мо Жань не виноват, я спросонья ударил его ногой, — сухо пояснил Чу Ваньнин.       — Что его лицо делало так близко к вашей ноге, Чу-лаоши?       — Вовсе не близко, — гнусаво соврал Мо Жань.       Он прижимал к носу верхнюю рубашку Чу Ваньнина и убивался, что не может вдохнуть запах и что залил светлую ткань кровью.       Выдвинулись они без промедлений, потому что Мо Жань убедил всех, что из-за таких пустяков шариться ночью по лесу идея так себе. Наньгун Сы все бросал на него подозрительные взгляды, а потом подъехал к Чу Ваньнину и что-то ему яростно зашептал. В ответ Чу Ваньнин холодно сказал:       — Не понимаю, почему я должен перед тобой отчитываться, Наньгун Сы?       За две следующие ночи Наньгун Сы не вышел ночью из палатки в туалет ни разу. Мо Жань искренне не понимал, чего он так боится, если Чу Ваньнин спит с хлыстом под подушкой и рефлекторно бьет людей пяткой в нос, когда просыпается.       На почтовой станции Мо Жаня поджидал неприятный сюрприз. Он-то думал, они привезут лошадей, товарищ Ван останется там с дочерьми жить-поживать, и остальные уедут, но не тут-то было.       — Слушайте, я, конечно, только выпустился из строительного. Это факт, — Мо Жань почесал кончик носа верхней губой.       — Отличный факт, — сказал Наньгун Сы.       — Но я не спроектировал ни одного дома, кроме будки для птиц.       — Это называется скворечник, — кисло поправил его Чу Ваньнин. — Я слышал, что ты занимался свойствами бетонных смесей.       — Я вам все расскажу о том, как бетон сохнет и застывает, но построить конюшню из досок точно не смогу.       — Мо Жань, в этом мире уже три недели как словосочетание «не смогу» могут себе позволить лишь те, кого не эвакуировали. Ты можешь, просто не хочешь.       — У меня плохо выйдет.       — А мы от тебя не требуем построить Запретный город для коней. Сделай, как можешь.       — Первые десять раз выйдет херня, — сказал товарищ Ван. — С первого раза только дети хорошо получаются.       — Скажи спасибо, что материал есть, — буркнул проводник Ли. — Как-то раз мы пришли на станцию, а все доски уже растащили.       — И что?       — Мы пять дней валили лес и пилили. Без бензопил, прошу заметить.       — Бензопилы — это прошлый век, — неуклюже пошутил товарищ Ван, но никто не засмеялся, кроме его дочерей.       Эта почтовая станция тоже строилась на базе железнодорожной станции. Домик смотрителя, в котором останется жить семейство Ван, уже давно тут стоял и даже успел прийти в негодность, но никому раньше в голову не могло прийти поставить тут конюшню. Да и сейчас выходила не конюшня, а какая-то жанюшня. Только самый отчаявшийся конь мог жить здесь без вреда для ментального здоровья.       На все ушло два гребаных дня. Мо Жань спроектировал. Мо Жань распилил. Мо Жань забил гвозди. Покрыл крышу брезентом и соломой. Разумеется, работали все. Даже Чу Ваньнин что-то делал, но выглядел при этом умилительно неуклюже. Он явно был не рабоче-крестьянской крови.       Выглядела конюшня отвратительно. Вроде задача простая: четыре стены, несущие столбы, кормушки, дыры в стенах, чтобы внутрь могли проникать лошади и свежий воздух. Но всю дорогу Мо Жаню казалось, что он удаляет гланды через жопу, и есть более легкий способ построить жанюшню. Почему эти чудаки взяли с собой проводника, начальника и двух девиц, но не догадались позвать плотника и человека, который знал ответ на лошадиный квартирный вопрос? Он поделился своим недоумением и тут же пожалел, потому что спутники подкинули ему еще одну мрачную мысль, чтобы просыпаться по ночам в холодном поту.       Его предшественник две недели держался, но когда они на полной скорости проезжали Ланьчжоу, нырнул из контейнера в черноту ночи. Чу Ваньнин сказал, что в ближайшие полгода каждый четвертый выживший бросится под поезд, залезет в петлю или вскроет себе вены. Вид у него был такой мрачный, что Мо Жань едва не спросил у него, не собирается ли он стать этим четвертым. Но Чу Ваньнин сам почуял, куда ветер дует, и разозлился:       — Ты чокнутый? У меня дел — десять тысяч вагонов. Кончать с собой — вопиющая безответственность. Если сам хочешь — вперед, только сначала роди себе человека на замену.       — Чу-лаоши, вы уже второй раз Мо Жаня склоняете, так нельзя, — возмутился Наньгун Сы.       — Так пусть не склоняется, — фыркнул Чу Ваньнин.       Но Мо Жань сам собирался склонить Чу Ваньнина. Он твердо для себя решил, что должен быть с ним, и в теории план выглядел потрясающе. Нужно соблазнить. Показать, какой он красивый, ответственный, умелый, физически, нравственно и умственно развитый. В итоге выходило как с конюшней. В поезде он напал на Чу Ваньнина, потом подсматривал за ним и дрочил в лесочке под кустом, в первый день похода разнылся, теперь построил уродливую жанюшню. Ну и по пути обратно на базу тоже оплошал. Однако благодаря этой оплошности узнал кое-что новое и непонятное.       Тут сразу важно отметить, что плавать Мо Жань умел очень хорошо, но именно в тот момент ему показалось хорошей идеей притвориться, будто единственный доступный ему стиль — это стиль топора.       Дело было так. Они встали лагерем на высоком берегу реки, и Мо Жань вышел на самый край. Кто ж знал, что земля под ним держалась на честном слове и хлипких березовых корешках? Чу Ваньнин среагировал мгновенно и поймал его в полете на полпути к воде, зацепившись своим грозным хлыстом за ветку. Все в лагере переполошились, кроме Наньгун Сы:       — Ну упадет пес в воду, хоть помоется. Я ему даже завидую.       Мо Жань больше перепугался из-за обрушения земли под ногами, и теперь, держа Чу Ваньнина за руку, больше беспокоился о нем.       — Ты умеешь плавать? — спросил он.       — Конечно, — прошипел растянутый между Мо Жанем и хлыстом Чу Ваньнин. — А ты?       Мо Жань покачал головой. Он не хотел, чтобы Чу Ваньнин отпускал его, хотел вместе с ним выбраться наверх и якобы случайно навалиться на него сверху или дернуть его на себя. Но в следующее мгновение ветка, вокруг которой обвился хлыст, угрожающе треснула, и они вместе с Чу Ваньнином рухнули в реку. От холода у Мо Жаня свело ногу, поэтому даже не пришлось притворяться, что плавать он не умеет.       В итоге Чу Ваньнин с огромным трудом вытащил его на противоположный пологий берег. Мо Жань даже пожалел, что недостаточно наглотался воды, чтобы заслужить искусственное дыхание.       — Чу-лаоши! — вопил с того берега Наньгун Сы. — Вы в порядке?!       — Да! — ответил ему Чу Ваньнин. — Мо Жань не плавает. Найдем брод и вернемся.       Наньгун Сы жестами показал, что все понял. Этот план тоже в теории звучал зашибись, но вышло опять не так, как планировалось.       Они шли вдоль берега, и никаких признаков переправы не было видно, уже стемнело. Чу Ваньнин даже предложил заночевать в лесу или пойти обратно и попробовать искать брод выше по течению от лагеря. Но зоркий глаз Мо Жаня уловил впереди тень, подозрительно напоминавшую мост. Когда они приблизились к мосту, стало ясно, что он совсем свежий — пахло свежеобструганной древесиной, бревна даже не успели загрязниться.       — Ну наконец-то! — вздохнул Мо Жань. — Может, даже ужин не остынет к тому времени, как мы доберемся.       — Цыц! — Чу Ваньнин сверкнул глазами феникса в темноте и приложил палец к губам. — Говори шепотом. Тут рядом что-то есть.       — Что?       — Точно не друзья.       Чу Ваньнин достал из нагрудного кармана ламинированную карту и фонарик.       — Мы здесь, — он указал пальцем на место, где река слегка заворачивала на восток. — Тут раньше не было моста. Большой бетонный мост будет в километре ниже по течению. Видишь, он обозначен как ненадежный. По нему на машине не проедешь.       — Это дублер?       — Похоже. Он достаточно широкий и надежный, чтобы по нему мог проехать небольшой грузовик. Явно построен с расчетом на это.       — Но на машинах сейчас не ездят. Почему, кстати?       — Правительством запрещено использовать бензин и газ для заправки частного транспорта. Все топливо концентрируется в специальных запасных резервуарах, чтобы промышленность хоть как-то дотянула до того момента, когда снова начнут добывать нефть и газ. Основные источники — в Сычуани, но до них нужно еще добраться и освободить их.       — Освободить? — сглотнул Мо Жань.       — Освободить, — мрачно кивнул Чу Ваньнин. — В любом случае те, кому нужен такой массивный мост, враги. Или глупцы.       — Хочешь выяснить, кто это?       — На западном берегу — старая научная база. Думаю, они там засели, — Чу Ваньнин провел пальцем по карте к группе зданий в глубине леса. — В восьмидесятые их построили достаточно для всяких закрытых исследований. Но все без соблюдения норм. Их эксплуатировали недолго, и сейчас их дешевле просто бросить, чем сносить или восстанавливать.       — А почему бы нам не использовать такие здания, чтобы людей разместить?       — Полно отходов, которые надо сначала утилизировать. Сейчас не до этого.       Мо Жань хотел еще что-то спросить, но Чу Ваньнин зажал ему рот ладонью и потянул его за собой на землю, ничего не говоря. Хотелось бы думать, что на мужчину напала половая горячка, и тому захотелось возлечь с Мо Жанем прямо здесь на лесной подстилке. Однако, как только голова коснулась земли, Мо Жань тотчас услышал чьи-то шаги. Как Чу Ваньнин понял, что они тут не одни, если река так сильно шумит?       — У меня от гимнов скоро башка треснет, — раздался недовольный мужской голос. — Когда им уже надоест?       Двое мужчин остановились в паре метров от них за кустом жимолости. Мо Жань боялся, что даже за бурлением воды в реке слышно биение его сердца, даже в темноте летней безлунной ночи видно блеск его глаз. Его чуть ли не трясло от страха и возбуждения — Чу Ваньнин лежал с ним рядом, все еще прижимая ладонь к губам Мо Жаня. Все силы уходили на то, чтобы не высунуть язык, чтобы не притянуть мужчину к себе и не поцеловать снова. Почему-то от адреналина ему еще сильнее хотелось вновь почувствовать вкус Чу Ваньнина. Речь незнакомцев проникала в уши как сквозь слой ваты. Он слышал слова, но не понимал смысла.       — Сплошная показуха. Настоящие патриоты сейчас выполняют задания, а не гимны воют, — ответил ему второй скрипучий голос.       — А ты-то сам что здесь забыл?       — Выживать как-то надо, — второй раздраженно цокнул языком. — Я так старался на курсах, чтобы мне дали двадцать лет. А в итоге — всего год и какое-то вонючее задание про утилизацию мусора. Я месяц проработал и плюнул.       — Ся Сыни видит людей насквозь, — восхищенно вздохнул первый. — Как ему жопу ни лижи, получишь то, что заслуживаешь.