Жертва против обстоятельств

      Именно тогда впервые родилась тоскливая мысль: Ся Сыни обманщик. Тест на чувствительность к гормонам был негативный, и фотография может быть поддельной, она вообще ничего не значит. Чу Ваньнин мучился в попытках соблазнить мужчину, а на самом деле генерала Тасянь-цзюня, конечно же, родит женщина. Что еще за мысли о государственном задании? Чу Ваньнин уже знал, что использует задание как предлог, чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя нужным и хоть раз прикоснуться к невероятно притягательному Мо Жаню. Истина такова, что детей у него не будет, и Мо Жань, даже вылакав литр вина, не хочет его.       Горло сдавило от досады и жалости к себе, а сердце в груди будто сморщилось и превратилось в маленький высохший финик. Глаза в который раз за последние дни обожгло слезами. Это все гормоны, подумал Чу Ваньнин. Ему хочется плакать только из-за проклятых таблеток. А надо было еще в молодости вырезать все к чертовой матери, чтобы стать настоящим мужчиной.       — Чу Ваньнин!       Вопреки его ожиданиям и страданиям, его догнал Мо Жань.       — Я же сказал ждать там. Почему ты ушел? — выпалил он, дыхание его сбилось от бега.       — С какой стати мне тебя ждать?       В следующее мгновение Чу Ваньнин ощутил жаркое и влажное давление на своих губах и ударился затылком обо что-то твердое. Он уже убедил себя в том, что ничего не будет, и совсем не ожидал такого напора, поэтому растерялся и не смог сразу ответить на поцелуй. Мо Жань отпустил его и с тревогой спросил:       — Я опять принуждаю?       Весь день Чу Ваньнин желал близости, и теперь в его голове не осталось ни одной красивой мысли. Он стал клубком желаний и гормонов, но не мог из гордого прямого бамбука превратиться в лозу, смысл жизни которой — обвиться вокруг Мо Жаня и присвоить его душу и тело. Чувства переполняли его, и шум крови в ушах стал оглушающим, но Чу Ваньнин не мог ни пошевелить пальцем, ни покачать головой. Он не ожидал, что провалится из-за неопытности. Как он собирался лечь в постель с Мо Жанем, если даже от поцелуя впадает в ступор?       Мо Жань стоял и ждал, не смея прикоснуться к вожделенному Чу Ваньнину. После плясок с Сюэ Мэном у тазика он немного протрезвел и теперь боялся совершить ошибку. Будь он еще во власти вина, снова присосался бы к Чу Ваньнину и начал бы трахать языком его сладкий рот. Отказа он не услышал, но и разрешения не получил. Чу Ваньнин стоял, точно высеченная из камня статуя, уголки его глаз покраснели, но пойди разбери — от гнева или от желания. Самым разумным решением было бы пожелать Чу Ваньнину спокойной ночи и уйти. Однако в памяти поднялось воспоминание, которое дало Мо Жаню надежду на успех.       Старик Ван во время рейда все сватал своих дочерей Чу Ваньнину, и те поначалу тоже загорелись идеей сблизиться с холодным красавцем. Однако вскоре переключили внимание на Мо Жаня. На почтовой станции юноша невольно подслушал их разговор:       — Когда отец уже перестанет? Чу-лаоши надежный человек, но рядом с ним окочуришься от скуки.       — Спорю, если кто-нибудь из нас выйдет за него, второй придется рожать всех внуков. Интересно, он вообще знает, как пользоваться той штукой между ног?       — Как я перед ним только не нагибалась. И попу выставлю, и вырез пониже растяну — хоть бы слюну сглотнул. Ему хоть бы хны.       — Может, он по мальчикам?       — Думаю, он из тех, кому это вообще не нужно. Типа монахов, которые хранят обет безбрачия. Бывают такие люди.       Мо Жань вдруг вспомнил, что Чу Ваньнин не любит чужих прикосновений. Поцелуи — это тоже прикосновения, а если он к ним не привык, конечно не будет знать, как себя вести. Мо Жань осторожно взял в руки ладонь Чу Ваньнина и погладил прохладные пальцы. Мужчина руку не отдернул и по лицу не прописал.       — Значит, можно?       — Делай или не делай, — раздраженно ответил Чу Ваньнин и отвел горящий взгляд.       Мо Жань принял твердое решение быть нежным сегодня и никуда не торопиться. Однако стоило коснуться теплых губ Чу Ваньнина, и ему тотчас же снесло башню. Мужчина в его объятиях дрожал, отвечая на поцелуй, — то ли от желания, то ли от страха. Но его сильные руки стальными лозами обвились вокруг шеи. В нем будто не осталось ни одной твердой кости — все расплавилось, чтобы влиться в Мо Жаня, чтобы вплавиться в него и остаться в нем навсегда, и Мо Жань мечтал о том, чтобы поглотить его, слиться с ним. Чу Ваньнин вздыхал, прогибаясь под лаской горячих ладоней. Вот-вот кожа Мо Жаня обуглится, он уже выдыхал обжигающий пар, он пил раскаленную плоть.       — А-ах! — застонал Чу Ваньнин, когда Мо Жань снова коснулся его груди.       Еще немного — и Чу Ваньнину станет больно. От препарата грудь стала плотнее, чем обычно, а соски напрягались от дуновения теплого ветра, от прикосновения к ним внутри зарождался беззвучный рокот. Он и так тонул в коварном омуте новых ошеломляющих чувств и не представлял, как переживет все остальное. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Слишком хорошо, — прошептал он, когда Мо Жань оторвался от его губ в очередной раз. — Я умру.       Алкоголь и гормоны развязали ему язык, и теперь он нес какую-то чушь.       — Ваньнин, будь со мной, — Мо Жань покрывал поцелуями его лицо, умоляя о большем. — Хочу в тебя. Хочу трахнуть тебя. Скажи: «Трахни меня, Мо Жань». Скажи.       Чу Ваньнин к тому времени утратил человеческий облик и почти не понимал слов. Ему было стыдно и хотелось сбежать на край света, но поцелуи Мо Жаня были так сладки, его кожа под футболкой так горяча, что невозможно было устоять.       Мо Жань в экстазе притянул его к себе, безжалостно сжав ягодицы. Его пальцы были в опасной близости от входа, и Чу Ваньнин занервничал. Еще больше он смутился, когда почувствовал, как что-то упирается ему в живот — о, это испытание похлеще путешествия в машине времени. Говорят, первых путешественников просто на куски разрывало. Кажется, эта штука разорвет Чу Ваньнина в клочья.       — Не бойся, — сглотнул Мо Жань. — Я слишком тороплюсь. Не сегодня. Тебе завтра ехать верхом, а ты не подготовлен.       «Подготовлен», — мрачно подумал Чу Ваньнин, вспомнив о неуклюжих попытках разработать себя.       Он думал, достаточно просто искупаться в смазке, и пальцы — да что пальцы, даже целый кулак войдет, как по маслу. Однако сколько узкую тропинку смазкой ни заливай, проспектом она не станет. Даже один палец вошел с трудом, что и говорить о том, чтобы принять в себя Мо Жаня. Надо было настоять, надо было сказать, что он готов. Возьми меня, Мо Жань, даже если мне будет больно, даже если я порвусь и буду истекать кровью, возьми, дай мне закончить с этим треклятым заданием, пока я не полюбил тебя! Вместо этого Чу Ваньнин прошептал Мо Жаню на ухо:       — Спасибо, Мо Жань. Спасибо.       Его благодарность утонула в новом поцелуе — уже не таком яростном, но уверенном и горячем.       — В следующий раз, — Мо Жань отстранился, и теперь Чу Ваньнин видел свое отражение во влажных от страсти глазах. — В следующий раз я сам подготовлю тебя, — он коротко поцеловал Чу Ваньнина в губы и приласкал поясницу широкой ладонью. — А потом заполню тебя и буду трахать так, что ты станешь скулить и умолять меня не вытаскивать из тебя член. Я кончу в тебя столько раз, что будь ты женщиной, — Мо Жань сжал через ткань затвердевший член Чу Ваньнина, — ты бы понес от меня в ту же ночь.       Чу Ваньнин в отчаянии закусил губу: это было слишком. Жар в груди, бешеный бег сердца, шум крови, наслаждение от рук и слов Мо Жаня — больше нельзя, он не выдержит, не выдержит. С его покрасневших губ слетел неосторожный вопрос:       — Хочешь?       Он собирался спросить, хочет ли Мо Жань ребенка от него, но вовремя остановился.       — Конечно хочу, как можно тебя не хотеть, — юноша прихватил мочку уха, и наслаждение достигло предела, после которого грозило перерасти в страх и ужас.       Желание стало настолько сильно, что Чу Ваньнин захотел прикоснуться к жуткому орудию в штанах Мо Жаня, сорвать с мягких губ хриплый стон. Он подумал, что мог бы лечь под Мо Жаня прямо здесь, на улице. Вдруг в охваченном половой горячкой мозгу вспыхнул страх, и ему показалось, будто все вокруг наблюдает за ним: и иссиня-черное небо над головой, и грубые стены бараков, и клочки высохшей травы под ногами.       — Не здесь, Мо Жань, — он с силой уперся ладонями в крепкую грудь. — Нас могут увидеть.       — К тебе? — Мо Жань с сожалением отпустил его.       — До бани ближе, — руки Чу Ваньнина дрожали от эйфории и ужаса.       Он до смерти боялся, но не того, что их поймают, а того, что ждет его впереди. В голове зазвучал голос известного корреспондента:       «После десятилетий засухи небеса разверзлись, весенние ливни идут не переставая. Река Хуанхэ вышла из берегов и грозит прорвать на своем пути все дамбы, — вопил корреспондент, пытаясь перекричать утробный рев реки. — Вода сносит на своем пути целые деревни и даже леса. Как видно, бурный поток несет к океану тысячи бревен. Ох, что это? Это бревно или человек? К сожалению, бедолагу уже не спасти. Таковы последствия опасных весенних бурь».       — В баню нельзя, там дыра в стене.       — В смысле?       — Я за тобой подглядывал, когда драил посуду, — сболтнул Мо Жань.       — Что? — прямые брови гневно сошлись над переносицей. — Подглядывал, как я моюсь?       — Нельзя?       — Конечно нельзя!       — Значит, секс — да, а подглядывать — нет? Как это работает?       — Мы идем или нет?       По пути в павильон Чу Ваньнина они встретили несколько знакомых. Мо Жань не знал, чего хочет больше. Чтобы люди в темноте и по пьяни не разглядели блеск в их глазах и зацелованные до красноты губы? Или чтобы они поняли: на свете нет человека желанней Чу Ваньнина, и этот человек принадлежит Мо Жаню? Оказавшись за закрытой дверью, они вслепую добрались до кровати, и Мо Жань сел на нее, увлекая Чу Ваньнина к себе на бедра. Ему хотелось всего и сразу: запустить руку в штаны и подарить мужчине незабываемую дрочку, самому спуститься вниз и заласкать его языком до дрожи в коленях, хотелось попросить его дотронуться изящными пальцами ног до истекающего смазкой члена.       Горящее в глазах Чу Ваньнина желание, словно алые сочные плоды на ветвях, манило впиться зубами и насладиться сладкой мякотью и пьянящим соком. Поначалу Мо Жань не видел ничего, кроме этих плодов, но теперь заметил, что на ветвях кроме них растут опасные и ядовитые шипы нерешительности и страха. В одну минуту мужчина был текучим, словно древесная смола, а в следующую напрягался, точно тетива. От мысли, что Чу Ваньнин в любой момент может сбежать из объятий, возбуждение охватывало его еще сильнее.       — Стой, — выдохнул Чу Ваньнин, когда Мо Жань снова прижался к его животу напряженным членом.       — В чем дело? — юноша словно не слышал, и все продолжал с постыдным влажным звуком целовать шею и плавно двигаться под дрожащими бедрами Чу Ваньнина.       Тот с трудом подавил желание сбежать из комнаты на другой конец света. Ему нравился Мо Жань, и под стимуляторами даже прикосновение к руке или лицу заставляло все струны наслаждения в теле сладко гудеть и вибрировать. Поцелуи он выносил с трудом — его тревожили стоны, которые бесконтрольно срывались с губ, тревожило тело, которое из исправного механизма стало хлипкой слякотью. Если бы Мо Жань все знал, и если бы сам Чу Ваньнин был уверен в том, что его принимают и действительно хотят таким, какой он есть, тогда он мог бы отпустить себя и доверить свое расплывшееся под весенним ливнем тело тому, кого любит.       Но Чу Ваньнин не доверял. Он чувствовал себя червем, которого дождь выгнал на поверхность из уютной норки. Червь выползет на дорожку, чтобы не задохнуться, и там его раздавят вместе с жалкими и уродливыми чувствами. Сегодня он понял, что даже собственное тело может предать. Что уж говорить о других людях.       Он сильно сомневался, что сможет раскрыть перед юношей все карты. «Знаешь, Мо Жань, у нас с тобой разница не десять лет, а пятьдесят»? «Я родился в год белой металлической козы, но не в тот, о котором ты подумал, а на шестьдесят лет позже»? «Мо Жань, ты меня обрюхатил, неси ответственность. Хочу сладких цинхайских окуней и корень лотоса с клейким рисом»? Приятно было помечтать, что Мо Жань примет его таким, какой он есть, что будет рад ребенку и станет заботиться о нем. Но реальность такова, и Чу Ваньнин сам таков, что скорее удавится, чем раскроет свой секрет. Это значит, медлить нельзя, иначе его сердце не выдержит разлуки.       Сделав над собой последнее усилие, Чу Ваньнин скользнул рукой по крепкой груди Мо Жаня вниз. Перестал отвечать на поцелуй и замер. Рука, будто чужая, приласкала горячее тело и опустилась на грозно выступающий под одеждой член. Мо Жань вздрогнул и тихо ахнул. В комнате стояла кромешная тьма, но Чу Ваньнину казалось, что его грязные намерения видно, как днем, и Мо Жань вот-вот поймет, что его используют. Поэтому он спрятал лицо в изгибе мощной шеи и неожиданно для себя судорожно всхлипнул.       Мо Жань догадывался, что что-то не так, но его бедра сами собой толкнулись навстречу дрожащей руке. В охваченном жаром желания мозгу мигнула трезвая мысль: он сильно пожалеет, если они сейчас продолжат в том же духе. Все еще не в себе, он ласкал бедра Чу Ваньнина и пытался плотнее прижаться к ладони, его переполняла радость, но для полного счастья не хватало сладкого упрямого рта. Желая увлечь мужчину в еще один поцелуй, Мо Жань обхватил ладонями его лицо и вдруг замер. Щеки Чу Ваньнина были влажными, а ресницы утратили мягкость и заострились. Мо Жань испугался не на шутку. С ним в постели если кто и плакал, то сильно позже.       — Не надо, — зашептал он. — Зачем ты плачешь? Не надо.       — Я не плачу, — низкий голос выдал Чу Ваньнина с потрохами.       Мо Жань хотел было подколоть его, чтобы растормошить, но почувствовал, что мужчина в его руках замер и даже дышать перестал.       «Что не так? — в панике думал Мо Жань. — Что я сделал не так?»       Первый вдох Чу Ваньнина вышел неестественно сиплым, звук шел откуда-то из груди и звучал просто инфернально. Юноша притянул его к себе в крепкие объятия — то ли чтобы спасти, то ли чтобы самому спастись. Он уже начал с ума сходить от страха и судорожно соображал, кого звать на помощь. Ему казалось, этим хриплым вдохам без выдохов нет конца, хотя на деле все кончилось очень быстро. Чу Ваньнин пришел в себя, снова начал глубоко и спокойно дышать, обмяк в руках Мо Жаня, точно мешок с рисом.       — Все хорошо, — шептал Мо Жань, поглаживая мужчину по спине. — Все хорошо, я рядом.       Хотя он не был уверен, что Чу Ваньнин рад этому. Похоже, поцелуи его не на шутку распалили, но к продолжению мужчина не был готов. К несчастью, из каждого утюга верещат о том, что молодые мужчины только и думают, что о сексе. Возможно, поэтому Чу Ваньнин разнервничался. Не был готов, но считал, что так надо.       Мо Жань думал, что вечер безнадежно испорчен, но мужчина все-таки обнял его в ответ. В груди будто порвалась натянутая струна.       — Давай будем делать только то, чего мы оба хотим?       — Например? — голос Чу Ваньнина уже звучал нормально, в нем появились привычные нотки надменности.       «Он просто мастер брать себя в руки», — восхитился Мо Жань и ткнулся носом во влажный от холодного пота висок.       — Хочешь полежать рядом со мной?       — Хорошо, — легко согласился Чу Ваньнин.       Кровать оказалась узкой и очень жесткой, поэтому Мо Жань предложил:       — Хочешь положить мне голову на плечо?       — Ладно.       День был долгим, и вечер вышел весьма насыщенным, поэтому под звуки спокойного дыхания Чу Ваньнина Мо Жань начал было проваливаться в сон. И моментально возбудился, когда ощутил теплое давление на своих губах.       — Хочешь? — прошелестел над его ухом Чу Ваньнин.       Конечно, его недавно всерьез переклинило, но он успел успокоиться и, похоже, был не прочь целоваться дальше. А кто Мо Жань такой, чтобы отказывать такому красавцу в исполнении желаний?       Чу Ваньнин пропал. Он забыл о задании в тот момент, когда Мо Жань обнял его, чтобы успокоить. До этого их в постели было трое: Чу Ваньнин, Мо Жань и еще не родившийся великий генерал Тясянь-цзюнь. И вот они с Мо Жанем остались наедине, от сладости момента перехватило дух. Сколько он себя помнил, у него никогда не было проблем с дыханием, а тут словно кто-то украл у него легкие и подкинул вместо них гигантский жуткий свисток. Но не успел Чу Ваньнин толком испугаться, как оказался в кольце надежных рук и тут же нашел в себе силы успокоиться.       От страха он покрылся липким холодным потом, но в объятиях Мо Жаня стал стремительно отогреваться, и вместе с холодной кожей стало теплеть сердце. Раньше в нем были постыдный лихорадочный жар и обычное тепло, какое всегда возникало при встрече с хорошими людьми. Теперь крошечная песчинка тепла внутри его раковины покрылась первыми слоями перламутра.       Чу Ваньнину можно делать, что он хочет? Кажется, он не хочет расставаться с Мо Жанем никогда. Хочет видеть его лицо каждый день, хочет целовать его каждый день, хочет слышать биение его большого сердца каждый день. Жаль, что завтра все будет не так, как он хочет.       На следующее утро Мо Жань проснулся в постели один, и тут же подскочил, как ошпаренный. Свет проникал в комнату сквозь небольшое окошко под потолком — солнце уже встало! Неужели он проспал и не успел попрощаться с Чу Ваньнином?       Мо Жань выбежал из павильона, как раз когда отряд Чу Ваньнина седлал коней. Как он мог не попрощаться? Почему не разбудил? Прошлой ночью Мо Жань думал, что захлебнется от любви, но что же утром?       — Чу Ваньнин!       Почему он вечно убегает?       На площади у ворот стояли и другие люди, здесь были Наньгун Сы, проводник Ли, кто-то еще пришел попрощаться, но Мо Жань их не видел. Подбежав к Чу Ваньнину, который уже был в седле, он растерял все слова.       — Через минуту отправляемся, уже восемь, — сказал проводник Ли.       — Все хорошо? — спросил Мо Жань.       Он смотрел на Чу Ваньнина снизу вверх и отчаянно цеплялся за поводья, не смея прикоснуться к рукам того, с кем считанные часы назад делил постель.       — Да, — коротко ответил Чу Ваньнин и посмотрел куда-то в сторону. Его лицо было словно покрыто ледяной коркой, и Мо Жань не знал, что скрывается под ней — любовь или безразличие.       — Мы встретимся еще?       — Конечно, — сухо ответил он, и в этом слове не было ни тени сомнения.       Чу Ваньнин никогда не говорил пустых слов утешения. Если он уверен, что они встретятся, значит, так оно и будет. Поверив ему, Мо Жань отпустил.

***

      Случилось невероятное: когда они отправились в обсерваторию на горе Куньлунь, тетя Ван осталась на базе.       — Мама с нами не поедет? — завопил Сюэ Мэн, когда ему сообщили радостную новость за завтраком. — В смысле?       — Я буду здесь учиться у Ши Мэя. Вернусь, как только закончу, — тетя миролюбиво погладила сына по голове.       — Что такого Ши Мэй знает, чего ты не знаешь? Он же козявка! А ты опытный врач.       — Я дерматолог, Мэн-эр. Мне нужно научиться принимать роды.       — На кой черт?! Кто в обсерватории будет рожать? Там одни мужики!       — Кто вообще станет рожать в таких условиях? — фыркнул Мо Жань. — Будь я женщиной, нацепил бы уже себе пояс верности, чтобы ни одна гадина не покусилась.       — Вот именно! В такое время рожать противопоказано. Все равно что кинуть ребенка в жерло вулкана, который вот-вот ебанет!       — Мы потом спустимся к озеру, Мэн-эр, — сказал дядя Сюэ. — А там женщин будет полно, и беременных в том числе. Хочешь оставить их без помощи, потому что считаешь, что сейчас не та ситуация, чтобы рожать? Так им и скажем: Мэн-эр запретил рожать. Они поймут твои аргументы и согласятся, что надо ребенка лет на десять попридержать.       — Логично, что сейчас рожать будут те, кто такой ерунды не планировал. Наверно, еще гинекологу бешеных бабок за эксклюзивный уход отвалили, — закивал Мо Жань.       — Вот и плати этим мошенникам. Всегда говорил, что врачи — это мафия. Но не ты, мам. Ты святая, — мигом переобулся Сюэ Мэн.       Пока они ехали в обсерваторию Куньлунь, Мо Жань чуть не окочурился со скуки. Дядя почему-то был непривычно угрюмым и байки не травил, Сюэ Мэн только и знал, что убиваться по брошенным в долине паровозным девочкам и маме. Остальные люди в отряде трепались о работе, в которой Мо Жань ни черта не смыслил. Он себя со своими бетонными наклонностями чувствовал бесполезней пятого заместителя какого-нибудь партийного секретаря. В этой стране вообще производят еще бетон, кто-нибудь в курсе? Или все скоро будут жить в конюшнях? А то если из спецов в строительстве выжил один Мо Жань, каюк жилищному фонду. В смысле, поилки Мо Жань всем гарантирует, а вот с теплым санузлом сами выкручивайтесь.       Вообще в пути странные мысли накатывали. Пока он вертелся белкой на кухне, пока готовился к отъезду, его окрыляла эйфория от ночи, проведенной с Чу Ваньнином. Мо Жань вопросов себе не задавал, просто наслаждался фактом. Но тут вместе с тоской по Чу-лаоши его одолели сомнения. Почему Чу Ваньнин был так холоден утром? Будто Мо Жань не с ним спал, а с его близнецом. Что-то было подозрительно, он не мог понять, что именно. Но как образцовая собака, долго не заморачивался и быстро скатывался в воспоминания о дрожащих ресницах Чу Ваньнина и о том, как тот сладко стонал от ласк и облизывал высохшие от жара губы.       Вот в самой обсерватории Куньлунь оказалось вполне весело, в первую очередь потому, что Сюэ Мэн обрел там кровного врага. Мэй Ханьсюэ посчастливилось приехать сюда на месяцок для исследования какой-то туманности, и он не переставая трещал о том, что родился под счастливой звездой.       — Я вообще принципиально пью из-под крана, — сказал астроном Мэй за ужином в первый день. — Мой старший брат проходил во Франции стажировку, так там можно прямо из фонтанчиков на улице пить, и все пьют. Если б я остался в Пекине, точно первым заболел бы. Но тут и свои минусы есть.       — Какие тут могут быть минусы? — Сюэ Мэн агрессивно сверкнул глазами.       Он терпеть не мог мужчин красивей себя. А Мэй Ханьсюэ был писаный красавец: светлые глаза и волосы, статная фигура — все при нем.       — Ну как — какие минусы? Работать приходится. Жить. Страдать. Это в своем роде неприятность.       — Ты чокнулся, — плюнул Сюэ Мэн.       — Как тут не чокнуться, ты мне лучше скажи, друг Мэнмэн?       Сюэ Мэн аж подавился от такого обращения, а Мо Жань засмеялся, из-за чего острая еда пошла носом, и слезы рекой полились.       Следующие дни протекали в работе под аккомпанемент перепалок Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ. Будучи астрономом, второй периодически отлынивал от работы. «Пойду гляну, не запустил ли кто новые спутники на орбиту», говорил он. Или уходил посмотреть на то, как над их головами пролетает МКС с запертыми там навечно астронавтами и космонавтами. Мэй Ханьсюэ находил в наблюдении за покинутой космической станцией свое очарование, за что Сюэ Мэн находил для него пару ласковых, обзывая зажравшимся тунеядцем и буржуйской мордой, предавшей светлые идеалы коммунизма. Особенно было смешно наблюдать за пунцовым от ярости Сюэ Мэном, вспоминая, что еще в апреле тому было лень выносить мусор или разделять отходы, потому что надо было доиграть раунд в игре. А тут посмотрите: не мое дело, а наше, не мне нужно, а страна зовет. Как мало нужно человеку, чтобы стать идейным.