Жертва против обстоятельств

      Мо Жань лихорадочно соображал, как избежать разговора с Чу Ваньнином. Говорить он не хотел, и хотя истосковался по раскосым глазам и сжатым губам, чувствовал себя не в своей тарелке. Будто он не настоящий Мо Жань, а неведомое чудище, которое залезло в можаневую шкурку и наблюдает за всеми изнутри. Кто догадается, что он подделка? За ужином Чу Ваньнин смотрел на него внимательно и задумчиво, явно прикидывал, сколько человеческого осталось внутри.       Сюэ Мэна легко было обдурить. Злоба так и перла из Мо Жаня через все поры, но братец миазмов не замечал. Наверное, потому что они с детства собачились. Дядя вот тоже то ли не разоблачил самозванца, то ли притворился, что ничего не понял, до тех пор, пока из большого поселения не пришлют подмогу. А то вдруг из шкурки племянника наружу вылезет стоногий паучище размером с дом? Одному не справиться. Так что Сюэ Чжэнъюн отвлекал своего поддельного племянника пустыми разговорами. Говорил, что все хорошо и все пройдет. Мо Жань думал: «Если хорошо, то зачем пройдет?» Еще дядя просил больше не лезть на рожон и не корить себя за то, что тот парень умер. А Мо Жань и не корил. Он просто круглые сутки злился, брался за любую работу, только бы не оставаться наедине с собой, плохо ел и все время ждал, что за ним придут. Спал только тогда, когда отрубался от переутомления. И искренне считал, что с ним все будет в порядке, если его не разоблачат.       В общем, чтобы не объясняться, Мо Жань слинял с ужина почти сразу же и отправился слоняться между постройками. Проверил, все ли вещи забрали со стройки, потом наехал на священника Сюя. Умник затащил на свою церковь здоровенный крест, тот шатался теперь при любом порыве ветра и грозил однажды упасть вниз и размозжить кому-нибудь башку. Теперь Сюй бесил пуще прежнего, потому что Мо Жань чуял в нем своего: самозванца в человечьей шкуре. В общем, Мо Жань облаял Сюя, Сюй одарил его своей жутчайшей улыбкой, и они счастливо разошлись. Сюй — драить посуду, Мо Жань — полоскать котлы в озере.       Мостки у озера ему не нравились. Потому что он был зол, а дерево под ногами каждый день было веселым: веселый цвет, веселый запах новой вещи. Куда ни наступи, доски отказывались зловеще скрипеть и создавать мрачную атмосферу.       Мо Жань лег животом на остывшее дерево и стал промывать кастрюли, половники и чаны из-под риса в почерневшей прохладной воде. Раньше он думал, что когда становишься чудовищем, перестаешь различать цвета, и мир кругом сереет. Мрачное солнце на темном небе, черная трава на серой земле. Но все осталось прежним. Мир и люди вокруг не желали меняться вслед за ним и стали для Мо Жаня невыносимо колючим шерстяным одеялом.       Вдруг со стороны ирисовых зарослей послушался всплеск, и Мо Жань вынырнул из своих колючих раздумий. Раньше он бы внимания не обратил — ерунда там какая-то, может, у креветок брачные игры. А тут от ужаса дышать перестал. В зарослях отцветших ирисов мог прятаться жуткий и опасный хищник, охотник на человечьи шкуры. Мо Жаню казалось теперь, что к нему под водой и впрямь что-то плывет — то ли темное, то ли светлое, в ночи и не поймешь. Но когда оно вынырнуло прямо перед ним из темной воды, он все равно вздрогнул от испуга и выпустил из рук скользкий котел.       — Вот ты где, — хищник заговорил знакомым человечьим голосом.       Сердце Мо Жаня все еще продолжало биться в ушах, но кулаки сами собой разжались. Чу Ваньнин подплыл так близко, что в лунном свете можно было разглядеть каждую капельку на пушистых ресницах.       — Котлы мою, — растерянно ответил Мо Жань.       Он надеялся, мужчина не заметит, что его руки дрожат, точно спинки перепуганных крольчат. Тот ничего не сказал, только нырнул обратно под воду. Редкие пузыри воздуха заплясали по спокойной глади воды, и когда Мо Жань уже насчитал достаточно, чтобы кидаться вслед, Чу Ваньнин вынырнул и вручил ему утопленный котелок, полный вонючей тины и колючих водорослей. Вечером в темной воде озера мужчина был похож на русалку. Если бы он попался в сети Мо Жаня, исполнил бы желание? Вернул бы все обратно? Вернул бы настоящего Мо Жаня обратно в можаневую шкурку?       — Приходи в крайний дом у леса, как закончишь, — буднично сказал Чу Ваньнин.       Тут Мо Жань заметил, что тот плавает в одежде: мокрые распущенные волосы липли к белой футболке, и через полупрозрачную ткань соблазнительно просвечивала кожа. Почему-то не хотелось подчиняться Чу Ваньнину, изнутри поднялось глухое раздражение и желание ужалить его побольнее, чтобы увидеть былую ярость в раскосых глазах. Ярость, гнев, негодование, бурю, а не невнятное спокойствие.       — Плавать ночью опасно, — невпопад сказал Мо Жань. — Ты зачем в воду залез?       — Я вырос на озере, забыл? — Чу Ваньнин поймал его дрожащую ладонь и крепко ее поцеловал теплыми губами. — Закончишь — приходи.       И уплыл прочь по темной воде, скрылся за зарослями ирисов, точно призрак. Мо Жань чувствовал, как от места, куда Чу Ваньнин поцеловал его, по руке к сердцу ползут нити тепла, оплетают и сжимают все органы в груди, пытаясь прогнать колючее упрямство и дрожь. Но даже эти нити были бессильны перед клубком холодных гадюк в животе.       Закончив с работой, Мо Жань подозрительно принюхался. Не сказать, что он с той ночи ни разу не мылся. Бывали эпизоды. Перед едой он мыл руки — да, мир кругом как колючее одеяло, но дристать от инфекции под одеялом то еще удовольствие. Голову мыл пару раз, задницу тоже, без какой-либо системы. Не раз в два дня, а раз — и попал под дождь, или раз — сел на мокрое. Однажды что-то пытался в бане изобразить, но куча народу сбежалась поглазеть и поумиляться: надо же, не совсем пропал человек, подмышки намыливает! В общем, спустя неделю Мо Жань дозрел до спа-процедур, потому что не хотел оставить Чу Ваньнину вонючее воспоминание о последней встрече.       В баню собраться было рискованно: еще застукают, начнут делать выводы. Но Чу Ваньнин подкинул ему шикарную идею искупаться в озере. Вместо того, чтобы сигать в незнакомую воду с мостков, Мо Жань зашёл с берега.       Тут дно покрывал нежный белый песочек, кое-где валялись крупные камни, но когда воды стало по колено, начался лютый ил. Свежеотдраенного и благоухающего мылом Мо Жаня передернуло от омерзения. Впереди стояла тихая и темная гладь воды. Совсем недавно Чу Ваньнин спокойно здесь плавал, но чтобы поплыть, нужно было пройти ногами по этой гадости. Ил ласково и мягко обволакивал пальцы — теплый наверху и ледяной в глубине. При каждом шаге пузырьки газа щекотали голые ступни и поднимались к поверхности воды, как дыхание крошечных водолазов. Иногда попадались скользкие коряги и камни — и Мо Жань старался не думать, что они могут оказаться чьими-то костями и черепами. Когда вода дошла до пояса, он с облегчением поплыл, освободив ноги из илистого плена. Из воды он вылезал уже как крокодил: плыл до тех пор, пока колени не ударились о песок, а дальше выкарабкался, подтягиваясь на руках. После этого заплыва Мо Жань пообещал себе больше никогда не плавать тут ночью.       Когда он добрался до крайнего дома у леса, ему даже стучать не пришлось: Чу Ваньнин открыл дверь прямо перед носом. Внутри было тесно, горела единственная масляная лампа — такая же, как и во всех местных домах, но ее свет показался Мо Жаню слишком интимным. Огонек в ней трепетал, тени вслед за ним плясали на лице Чу Ваньнина, и не понять было, что в раскосых глазах: гнев или желание. Мо Жань уже извелся от шерстяного одеяла и теперь вдруг безумно захотел, чтобы его приласкали чем-то шелковым и мягким. Воспоминания о жарком прощании взбудоражили его — тогда все было в порядке, тогда еще ничего не случилось, и сейчас захотелось сыграть эту сцену заново.       — Не будем долго тянуть, — голос Чу Ваньнина оказался не шелковой вуалью, а привычными колючками. — Я знаю, людям часто помогает выговориться. Можешь мне все рассказать.       — Что все? — огрызнулся Мо Жань. — Вроде дядя тебе все уже рассказал.       От такого ответа Чу Ваньнин явно растерялся. Зверь внутри Мо Жаня почуял его волнение и восторжествовал. Если не хочет избавить его от колючего одеяла, если не желает помочь Мо Жаню обо всем забыть, пощады ему не будет.       — Если не хочешь говорить, можешь что-нибудь спросить, — предложил Чу Ваньнин. — У меня был похожий опыт. Может, я смогу чем-нибудь помочь.       — У меня вопрос, — Мо Жань даже не стал скрывать злости. — Скажи мне, у тебя есть человек на замену?       — На замену кому?       — Ну знаешь, если бы меня не стало, — на этой фразе Мо Жань с ужасом понял, что говорит полную чушь, но уже разогнался и не мог остановиться. — На случай, если я умру, у тебя есть замена?       — Что ты несешь?       Брови гневно сошлись над переносицей Чу Ваньнина, и тон его ничего хорошего не сулил. Но Мо Жань почему-то зацепился за воспоминание о той фотографии и никак не мог выкинуть ее из головы. Все тело вдруг стало легким, а слова вылетали сами собой, совершенно не фильтруясь в мозгу. Он надвигался на Чу Ваньнина, намереваясь загнать его в угол физически и ментально:       — Тебя не было пятьдесят два дня. Не похоже, что ты сильно скучал. Наверняка у тебя в Сычуани есть еще один глупый Мо Жань. Так что если меня не будет, ты даже не заметишь.       — Замолчи сейчас же, — зашипел Чу Ваньнин, нехотя отступая.       Он вообще не ожидал, что разговор повернет в такое русло. Какой еще второй Мо Жань? Что за гнусные манипуляции «если я умру»? Чу Ваньнин даже думать о таком не хотел, он испугался до чертиков, когда Сюэ Чжэнъюн ему все рассказал, но как старший собирался сделать вид, будто все в порядке и на него можно положиться. Однако Мо Жань изо всех сил нарывался на серьезную взбучку. Его не хотелось жалеть, его хотелось отлупить как следует!       — Ты сам сказал, что можешь помочь, что у тебя был похожий опыт, — Мо Жань хоть и говорил негромко, но, судя по тону, был на грани истерики. — Ну расскажи, каково это, когда тебе находят замену.       Умом Чу Ваньнин понимал: на самом деле Мо Жань пытался рассказать, как испугался смерти. Возможно, он впервые в жизни встретил свое «ну вот и все», впервые подумал, что не осталось времени закончить начатое. Понял, что с кем-то уже распрощался навсегда, хотя наивно полагал, будто у него впереди еще тысяча встреч. И без того история вышла мрачная, так еще и погибший мальчик, судя по словам Чжэнъюна, был ужасно похож на Мо Жаня.       Чу Ваньнин по себе знал, как тяжело признаваться в чувствах и делах. Нельзя бояться, плакать, просить о помощи. А Мо Жань испугался тогда и боялся до сих пор: он замирал, когда что-то рядом гремело, его руки дрожали от страха, когда Чу Ваньнин вынырнул перед ним сегодня вечером. Он жил в этом ужасе уже много дней и никому не мог рассказать. Может, и сам не понимал, что происходит. Некогда добрый и жизнерадостный Мо Жань мог только ощетиниться ежом, оскалиться, точно загнанный в угол пес.       Свой стыд и свою вину он попытался под дурацким предлогом перевесить на Чу Ваньнина. Конечно, между ними всегда была куча недомолвок — вернее сказать, недомолвок даже больше, чем слов. И Чу Ваньнин скрывал от Мо Жаня много важных вещей, поначалу даже хотел использовать и слинять…       — Почему молчишь? — Мо Жань будто учуял запах вины и помрачнел еще больше. — Я что, прав? У тебя правда кто-то…       Договорить ему не дали. Чу Ваньнин считал себя понимающим человеком, но на деле в чаше его терпения с трудом помещались две-три слезинки. Он так разъярился, что с силой пнул Мо Жаня ногой в бедро, опрокинул животом вниз и всем весом прижал к полу, заломив обе руки. Он был зол на себя, не мог прямо сейчас облегчить совесть и все рассказать, и Мо Жань своим дерзким поведением ужасно бесил, и в то же время сердце болело за него. Юноша попробовал было трепыхнуться под Чу Ваньнином, но тот ухватил его пальцами за ухо и пребольно потянул.       — Попробуй еще заговорить об этой мерзости — и останешься без ушей! Несешь такой бред. «Если меня не будет», — гневно выплюнул Чу Ваньнин. — Еще раз такое услышу — и меня больше не будет в твоей жизни. Терпеть этого не могу.       Мо Жань под ним, кажется, начал приходить в себя: дыхание стало медленней и глубже. Он отвернулся, чтобы уткнуться носом в половицы и спрятать лицо, но Чу Ваньнин заметил, как дрогнул уголок губ. Снова тупик: они могут наорать друг на друга, могут подраться, но как сделать так, чтобы Мо Жаню хоть немного стало легче? Он ничего не умеет, ничего не может. И когда придет время большого признания, у него не выйдет подобрать верные слова.       В растерянности Чу Ваньнин отпустил пострадавшее ухо и примирительно поцеловал — оно под губами оказалось горячим. От Мо Жаня пахло озерной водой, кухней и солнечным днем. Однажды он исцелится — да, прежним уже никогда не станет, но Чу Ваньнину все равно.       «Точно, вот оно. Я понял, что нужно ему сказать».       Мо Жань, похоже, выжидал момент, чтобы вырваться. Когда Чу Ваньнин слез с него, он ужом вывернулся на свободу и уставился дикими черными глазами.       — Как это — тебя не будет в моей жизни? — выдохнул Мо Жань, голос его сорвался. — Бросишь меня? Найдешь другого?       Страшная обида искривила его губы. Такой большой и сильный, но такой несчастный. Чу Ваньнин прикусил язык: совсем не то он хотел сказать! Все пошло не по плану из-за того, что его ужасно выбесили вопросы Мо Жаня, а особенно угрозы исчезнуть навсегда. Он знал, что люди в отчаянии пытаются таким образом привлечь к себе внимание и просят о помощи. Они не знают, где их раны, не хотят думать о том, как поранились, умоляют близких что-нибудь с этим сделать. Если бы раны были снаружи, пострадавших давно бы уже осмотрели насильно и причинили бы им добро. Но чужая голова — потемки, да и слышать такие страшные мольбы из уст дорогого человека порой бывает невыносимо.       Чу Ваньнин злился, но понимал, что Мо Жань сейчас болен. Юноша и вправду будто безумный потянулся к нему — то ли схватить за грудки, то ли придушить. Он не пытался увернуться от рук, дал теплым ладоням обхватить по бокам свою шею, хотя инстинкты говорили бежать и спасаться. Только что Чу Ваньнин был уверен, что во всем разберется, но одно сыпалось за другим, и вот он уже сам посыпался и брякнул:       — Чем я заслужил твои угрозы и подозрения? Был повод усомниться во мне?       Прикосновение Мо Жаня вышло удивительно ласковым, но черные жуткие глаза напротив походили на зеркало в темной комнате. Только теперь в этом зеркале мелькнул огонек свечи — мысль. Мо Жань открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Чу Ваньнин сглотнул — его горло дернулось под теплыми пальцами, жилка на шее забилась быстрее. Поводов усомниться в нем целый вагон. Его прошлое, его внутренности, его задание. Догадаться или случайно узнать невозможно, но Мо Жань чуял обман, наверняка что-то подозревал и поэтому завел такой разговор. Неужели настало время для признания и последнего разговора по душам? Не многовато ли для Мо Жаня потрясений?       — Нет, конечно, — сказал Мо Жань, когда Чу Ваньнин уже придумал, с чего начать признаваться. — Повода усомниться не было. Ты прав.       Чуйка подсказывала, что тут точно что-то неладное, но Чу Ваньнин списал все на нестабильное состояние Мо Жаня и вздохнул с облегчением. Впервые в жизни у него появился настолько близкий человек, и он не знал, как правильно себя вести, когда человеку больно и плохо. Хотел показать, что будет рядом и поможет, а в итоге только разозлил. Даже чуть не признался во всех грехах.       Хоть Мо Жань и прекратил истерить, плечи его по-прежнему оставались деревянными. Он то смотрел в глаза, то опускал взгляд вниз на губы, поглаживал шею Чу Ваньнина и явно нервничал. Сейчас признаваться нельзя, иначе юноша не выдержит, а их хрупкому союзу наступит конец. Чу Ваньнин не ожидал, что их горько-сладкое приключение заставит его отложить задание на неопределенный срок. Но совсем забросить задание было невозможно, поэтому он смотрел Мо Жаню в темные блестящие глаза и считал:       «Тасянь-цзюнь родился в год деревянного дракона. Год кончится двадцать восьмого января 2025 года. Если беременеть сейчас, ребенок родится в начале апреля 2024. Апрель, май… Через десять месяцев — крайний срок. Слишком мало, надо начинать уже сейчас!»       — Мо Жань, — тихо позвал он и снова поймал загадочный взгляд. — Просто знай на будущее…       Мо Жань моргнул, точно ото сна очнулся, и настороженно склонил голову набок. Ждал страшных новостей, будто ничего хорошего в его жизни случиться уже не может. Чу Ваньнин мягко поцеловал его в жестко сложенные губы и, отстранившись, прошептал:       — Знай, что пока ты есть, я на твоей стороне. Что бы ни случилось.       — Почему? — недоверчиво спросил Мо Жань.       К таким сложным поворотам Чу-лаоши готов не был и раздраженно ответил:       — Потому что ты это ты. И второго или запасного у меня нет и не будет.       Это заявление Мо Жаня слегка воодушевило: во взгляде стало меньше тоски и уныния, и Чу Ваньнин поймал себя на том, что снова им любуется, как это бывало прежде. И в нем впервые за этот вечер проснулось желание приласкать Мо Жаня так, чтобы тот забыл обо всем на свете.       На этой неделе Мо Жань много о чем думал. Нашел тысячу оправданий своему поступку, тысячу причин, почему он не виноват. Может, вообще попал не он. Да и не он первым начал. Он собирался стрелять по ногам. Он испугался и боялся до сих пор, и это его надо жалеть, а не того, кто уже червяков кормит и приходит к нему по ночам. Заглядывает сверху — лицо живое и удивленное, все в грязи, и грязная вода капает на лоб Мо Жаню: кап-кап.       В то же время он знал правду, и даже если бы его пожалели, оправдали и сняли бы всю вину, сам Мо Жань себя не смог бы простить. Правда была в том, что все закончилось и он на самом деле уже умер. Признаться в этом он боялся.       Теперь что-то поменялось. Да, слова Чу Ваньнина влились сладким медом в уши и так же быстро вылились наружу, не задержавшись в мозгу. Но его взгляд стал другим — не настороженным и выжидающим, а уверенным, точно Чу Ваньнин принял какое-то важное решение. Из шерстяного одеяла его взгляд превратился в щекочущие кожу шелковые нити.       — Чу Ваньнин.       Мо Жань опустил руки на колени, не в силах касаться Чу Ваньнина, но тот молча склонился ближе, собираясь ловить каждое слово. Смотреть на него было невозможно — шелковые нити норовили пробраться внутрь через зрачки и дотянуться до самого сердца.       — Ты сказал, что будешь на моей стороне. Но я уже не я. Того меня больше нет, и он…       Ком встал поперек горла и сожрал все жалкие слова.       — …никогда не вернется? — нетерпеливо закончил за него Чу Ваньнин. — Давай поспорим. Я ставлю на то, что тот ты прямо сейчас здесь, вот тут.       Он положил ладонь Мо Жаню на грудь. Не на сердце, стук которого едва пробивался сквозь толщу плоти, а на самое пустое место в груди.       — На что спорим? Я, считай, уже победил, — мрачно фыркнул Мо Жань.       На самом деле он очень хотел проиграть.       — Если к нашей следующей встрече ты поймешь, что я неправ, сделаю все, что ты захочешь.       — Расскажем всем, что ты мой. Чтобы все знали, — Мо Жань схватил его за руку и понял, что ладони Чу Ваньнина вспотели. — А если выиграешь ты?       От мысли, что мужчина напротив взволнован, внутри поднялся трескучий жар. Все слова, которые Чу Ваньнин говорил сегодня, Мо Жань считал бессмысленными обманками, но вспотевшие руки сказали ему именно то, что он хотел услышать сегодня.       — Если выиграю я, сможешь простить меня один раз?       — Тысячу раз прощу, — ответил Мо Жань, не задумываясь.       Он по-прежнему не понимал слов, но теперь был совершенно опьянен волнением Чу Ваньнина. Из-за него чье-то сердце бьется чаще — неважно, от любви, от страха перед гневом Мо Жаня или от негодования. Пока есть на земле тот, чье сердце волнуется о тебе, ты жив. Пока ты жив, возможно все. А остальное неважно.       Раньше Чу Ваньнин был отражением луны на воде. Казалось, попробуешь поймать — и только руки намочишь. Но вот, Мо Жань может прямо сейчас дотронуться до него и сделать с ним все, что захочет. Он поймал свою Луну на воде, она бьётся в его руках.       Захваченный этой волнительной мыслью, опьяненной чувством власти, Мо Жань взял ладонями лицо Чу Ваньнина и поцеловал его плотно сжатыми губами. Он был уверен, что тот станет вырываться, но вдруг почувствовал прикосновение влажных ладоней к шее. Мужчина притянул его к себе ближе и ответил на поцелуй, в кратком и жадном движении губ не было ни капли вины или страха.       — Ты замерз, — глухо прошептал Чу Ваньнин, забираясь к Мо Жаню на колени. — Спи сегодня со мной.