Приключения в Хогвартсе

Следующие несколько дней превратились в нескончаемый почтовый кошмар. Письма прибывали с неумолимой настойчивостью, словно рой назойливых насекомых. Дурсли, словно безумные пироманы, предавались тщетным попыткам испепелить эту бумажную лавину, но чем яростнее они сжигали, тем гуще становился поток. Дядя, в отчаянии, заколотил почтовый проем, но и это не остановило навязчивых посланников. Они возникали повсюду: на капоте машины, изумрудном газоне, цеплялись за ветви деревьев – везде, куда только могла проникнуть почтовая магия. В воскресенье Вернон восседал за столом, излучая показное довольство. -Как думаете, почему у меня сегодня такое прекрасное настроение? - самодовольно спросил он. -Потому что сегодня воскресенье? - робко предположил Гарри. -Именно! - торжествующе воскликнул Дурсль. - А почему? -Сегодня нет почты? - с надеждой в голосе добавил Дадли. -Именно! Ни одного проклятого письма! – прорычал Вернон, но в этот самый момент из камина раздался зловещий треск, и в комнату хлынул шквал писем, словно стая разъяренных птиц. -Гарри, лови их! - отчаянно закричала Гермиона. Гарри, повинуясь инстинкту, подпрыгнул, стараясь перехватить письма в воздухе, отвлекая внимание Дурслей на себя. Ему это удалось, но в следующий миг Вернон, взбешённый, схватил мальчика и грубо отшвырнул его в сторону. Гарри, потеряв равновесие, ударился головой об острый угол стола. -Не трогай моего брата! - в ярости взвизгнула Гермиона и, словно маленькая фурия, бросилась с кулаками на дядю. -Вернон отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, но потерял равновесие и рухнул на пол. -Довольно! Сегодня же мы уедем подальше от этих проклятых писем! – прорычал он, поднимаясь на ноги. Дурсли, в спешке, собрали свои вещи и покинули дом, словно бежали от чумы. Долгая тряска в машине привела их к морю лишь к ночи. -Пересаживаемся! - скомандовал Вернон, указывая на утлую лодку, привязанную к берегу. Все послушно пересели в неё, и лодка, скрипя и покачиваясь, поплыла к одинокой ветхой хижине, примостившейся на скале посреди моря. Внутри хижины царил затхлый запах плесени, сырости и гниющих водорослей. Ночь выдалась бурной. Волны яростно бились о скалу, словно стремясь поглотить хижину вместе с её обитателями. Завывающий ветер проникал сквозь щели в стенах, разнося запах моря и вызывая озноб. Дадли хныкал, прижавшись к матери, а Петунья с тревогой смотрела на мужа, который, казалось, был полностью поглощен своими мыслями. Гарри и Гермиона сидели, тесно прижавшись друг к другу, пытаясь согреться и не обращать внимания на кошмар вокруг. – Вернон, ты совсем спятил? – взвизгнула Петуния. – Здесь невозможно находиться, не то что жить! – Зато здесь до них точно не доберутся эти ненормальные! – проворчал Вернон, распахивая дверь покосившегося домишки. Гарри поскользнулся на мокрых камнях, едва не рухнув в ледяную воду. – Гарри! – Гермиона и Дадли успели подхватить его под руки. – Так, всем троим – в дом! – пролепетала тетя Петуния, дрожа от холода. Дети послушно юркнули внутрь, а Вернон принялся неуклюже разжигать костер, ворча что-то себе под нос. Петуния, словно растревоженная наседка, заметалась в поисках хоть каких-нибудь теплых одеял, пока дети, дрожа, жались друг к другу в тщетной попытке согреться. Спустя несколько томительных секунд Вернон, словно высекая искры надежды, разжег камин, и в доме повеяло слабым, но таким желанным теплом.Петуния, нервно поправляя сползающий платок, бросила взгляд на часы. Время тянулось мучительно медленно, словно назло их общей беде. На улице бушевала неистовая стихия, и холод, казалось, проникал сквозь щели в стенах, забираясь под кожу. Дети, забыв о ссорах и обидах, молча наблюдали за пляшущими языками пламени. В их глазах отражался отблеск надежды, слабая искра в непроглядной тьме. Вернон, покряхтывая, подкладывал в камин сухие поленья, стараясь удержать ускользающее тепло.Время тянулось мучительно медленно, словно испытывая терпение застывшего в ожидании одиннадцатого дня рождения Гарри и Гермионы мира. Ветхая хижина, приютившая их, была убога и тесна. Дурсли, словно расползшиеся по захваченной территории увальни, заняли единственную кровать, отгородившись от детей стеной храпа. Гарри и Гермиона, съежившись на холодном, пыльном полу, нашли спасение в объятиях друг друга, кутаясь в тонкие куртки, как в жалкое подобие одеяла. В предрассветной тишине, когда стрелки часов, казалось, замерли в нерешительности, Гарри прошептал, едва слышно: – С днём рождения, сестренка… – И тебя, Гарри, – отозвалась Гермиона, и в ее голосе звучала тихая, но непоколебимая любовь, способная согреть даже в самой лютой стуже.