Навсегда мой

Ну же, не будь такой холодной. Холодная и тихая ночь: во всяком случае лишь кажется таковой, но этого достаточно, чтобы полностью погрузиться в состояние абсолютной гармонии: где-то далеко в сознании, в самых его чертогах, средь безграничных и бескрайних вод, стоит знакомая и родная минка - маленький брошенный домик, найденый любопытными лисицами, двумя юными девчонками. Одна из них, устроившись на чужой плече, радостно виляла шестью хвостами, смотря на разбитые глиняные чашечки и посуду. Другая же, игнорируя внутреннюю разруху, внимательно вслушивалась в окружение: на улице дул сильный ветер, а за ним, будто безвольно, всегда бежали листочки и качалась трава; чирикали птицы, хрустели ветки. Солнце, которое никогда не грело, посылало свои лучи прямо в окошко, позволяя им медленно гулять по деревянным доскам. Вокруг царит живая тишина, не омрачённая человеческими криками – обыкновенная жизнь природы, воспринимающаяся как нечто чудесное и невероятно приятное. — Почему ты постоянно вслушиваешься? – спрашивает детский голос, не нарушая идиллии. — Здесь никогда никого не может быть, кроме тебя. Хорошо.. спокойно. Тепло, – словно с ехидством продолжила та, но Сакура на такое не поведётся: не раскрывает век, но чувствует хватку на своём предплечье. — Я здесь из-за тишины и слушаю её, мне всё равно на эту минку. — Но ты подумала, что можешь почувствовать? Мнимо, но всё же ощутить его внутренне? Или тебе стало интересно, что внутри? А может задело то, что хозяева минки подохли, либо не все из них? — Я рада, что их нет. – безразлично отвечает кицунэ, вдруг осознав, что когда другая девочка заговорила, то тишина неожиданно стало мёртвой - это отдало странный и острый отклик в душе. — О, нет, они есть, – подобное заявление всё же заставило распахнуть веки и лениво обернуться, потому что рядом не было ни души, однако едкий смешок вездесуще раздался по округе. Позади, на стене, остались чёткие следы крови - что делало минку ещё приятнее, ведь пахла она невероятно сладко. — Как думаешь, можно вытянуть из человечишки тепло? Жар. Сакура повела ушками, обводя взглядом разруху, будто искала девочку. — Я не стану следовать детскому любопытству. Здесь.. — Никого не может быть? Но здесь кто-то есть. Мне недостаточно тепла, чего его жалеть? Я всегда получала всё и сразу, лисицы удовольствие не растягивают. Не упускают возможности получить то, что должно. — Это всего лишь желание. Пагубное и глупое. — Но можно же попробовать, как в этот раз? Слышишь? Ну же, не будь такой холодной. Её ушки снова покачиваются, словно от ветра, и Гранит, наблюдающий за ней, осмотрел комнатку на наличие чего-нибудь открытого, однако подобного не было. И заметил, что теперь она на него смотрит, одаряя каким-то слишком уж пустым взглядом зелёных глаз. Охотник, присев напротив, улыбнулся. — Простите. Я отвлёк вас, да? – шёпотом произносит Гранит, словно всё ещё надеется на то, что идиллия не нарушена, и старается ту сохранять хоть как. Нагасаки качает головой. — Зачем ты меня позвал? — Услышал, что вас ранили, и подумал, что если это серьёзная рана, то моя кровь исправит положение. Плохо себя чувствуете или всё же отдыхаете? — Ерунда. Уже ничего нет, – Нагасаки уловила, что зверёк смотрит на неё виновато: оно и не мудрено, ведь Валлант наверняка хотел явится раньше и героически исцелить Госпожу своей кровью. — Хватило одной падали. — Хотите есть? – неуверенно спросил он, подсаживаясь ближе, будто уверенный в согласии. — Не стоит. Сейчас так ужасно холодно, поэтому не стоит меня искушать лишний раз. Чем чаще она питается его кровью, тем голоднее становится - чем чаще касается, тем неприятнее быть поодаль среди бесконечного адского холода, с которым невозможно свыкнуться - только смириться. Так до ужаса непривычно держать рядом с собой человека, не пользуясь возможностью прикончить и получить всё и сразу: пускай и не то, что даёт живой человек. Кажется, что если забрать всё, то удасться насытиться. Однако Сакура отлично понимает, что это не так. Сколько бы ты не обнимал убитого, пока тот не остынет, когда-нибудь всё заканчивается. И тот же холод по прежнему продолжает душить. То, что есть у неё сейчас - безумная удача. И этот факт подпитывает её желание власти, развязывает руки, однако кицунэ тоже не смеет переходить границу. Гранит опустил голову, пару раз нервно постучав пальцем по коленке. Его, как человека, неимоверно беспокоит тот факт, что Госпожа стала вести себя иначе: медитировать гораздо чаще, отстраняясь, даже учитывая то, что стало больше о себе рассказывать. Перестала пить мою кровь - почему? Это твой вопрос? Не из-за поцелуя, даже не из-за твоих безумных желаний. Почему ты думаешь, что подобное, пусть и вероятно, но может меня остановить? Я злобный дух, ликующий от сладкого запаха и вкуса твоей крови, зверёк. Не ищи ошибку в себе. Просто мне хочется взять тебя без остатка. — Давайте поговорим. – Нагасаки приподнимает брови, показывая, что вся во внимании. Он же, так и не подняв головы, затих на несколько секунд. У зверька что-то случилось? Расстроен из-за её поведения или?.. — Вам когда-нибудь бывает страшно? — Было когда-то, – тут же отвечает она, понимая, что Валлант не удовлетворён таким нейтральным ответом, а потому таки смотрит на неё с, неожиданно, надеждой во взгляде: его янтарные, пьянящие и прекрасные глаза сверкают в ярком голубом свете Луны – в мире людей ночь всегда кажется не такой тёмной и скрывающей, как в её. — Когда я была более юной, то конечно, боялась. Смерти. Но это длилось недолго, пока я не приняла, что подобный исход - часть и правда жизни. Не нужно бояться за меня, Гранит. — Я боялся не только за вас, просто интересно, что вы.. можете чувствовать. Даже те, у кого есть власть, боятся. Иногда больше, чем обычные люди или духи. Мы все тому пример - существа по разные стороны баррикад, но ты, Гранит, выросший в атмосфере страха, нисколько меня не боишься, хотя я.. Я такая же, как и другие - меня опьяняют возможности. Нас с тобой. — А сейчас? Боитесь? Теперь ты думаешь, что причина в страхе, зверёк? Что я боюсь испить твоей крови? Боюсь убить? А ты теперь не боишься убивать таких, как я? Или потом не станешь бояться, привыкнув к аномальной близости между нами? Спрашиваешь, потому что контракт на крови тоже делает тебя безумцем? Что ж, в этом ты виноват сам, милый зверёк. Скажи мне всё сам. — Тебя? Или твоей крови? А ты, Гранит, боишься, что я могу от неё насовсем отказаться? – он впервые очевидно недовольно хмурится, слёту уловив настроение Госпожи: он давит на то, на что давить не надо, если хочется жить, а не просто получить удовольствие. Дело в контракте, в самом охотнике? — Я спрашиваю не потому, что мне это нравится, я.. Лжец?. Хотя так думать тоже неправильно: никому из них не доводилось быть в компании врага так долго, а потому нет точного пути, по которому можно было бы легко подступиться друг-другу. Сакура, пусть и провела в мире людей достаточно времени, и даже сумела завести знакомых, ни разу не сталкивалась с подобным рвением быть рядом, обусловленным любовью. Ею восхищались - может быть, даже и влюблялись, но ни у кого не было шанса. Обыкновенные люди не могли быть столь полезны, чтобы рисковать: им никогда нельзя было доверить настоящую правду, потому что все они, в любом случае, остервенело бы начали бороться за свою жизнь и натравили на Нагасаки охотников, без раздумий. Им незачем цепляться за одного человека, потому что вокруг ещё сотни других, способных дать то, чего они хотят. Подобная опасность для них не стоит свеч также, как и для неё когда-то. Гранит очень странный, но не сумасшедший - данный факт выбивает Сакуру из колеи. Были люди, похожие на него, но все они рано или поздно понимали, что их обыкновенная жизнь гораздо ценнее, чем их безумные желания. И лисицы, от которых кицунэ слышала эти истории, всегда убивали их: они смеялись над ними, и радовались, потому что, как и она, не воспринимали всё слишком серьёзно - мимолётное развлечение, - эти люди, у которых чувство страха притупляется; те, что думают, будто подобное решение станет интересным экспериментом в их жалкой жизни. Кицунэ никогда не упускали возможности поиздеваться, потому что умели терпеть, наблюдая за забавным представлением.. —…переживаю, что с вами может быть что-то не так. Если вас сильно ранят, а вы откажетесь от моей помощи, то.. ..Но такие зверьки, никто из них, не были охотниками. Он просто не знает - ни один человек не имеет понятия, что испытывают духи. Потому что их никогда не волновал этот вопрос: только как убить, где находится слабое место и как спастись. Им не доводилось разговаривать друг-другом, а потому подобные тонкости всё ещё остаются тайной. И они, собственно, ничем не помогут в уничтожении кицунэ, а потому и спрашивать незачем. — Ты когда-нибудь влюблялся? – неожиданно спросила она, перебив Валланта. Он умолк, рассеяно похлопал ресницами. Она поняла, что не спрашивала его об этом. О ненависти к людям, недовольстве собственной жизнью - да, но не о том, влюблялся ли он. Возможно, что причина решений охотника кроется именно в этом, а ей хотелось узнать, почему тот принял подобную неотступность. Гранит только кивнул, и Сакура приблизилась к нему, хватаясь за ножны, и одним лёгким движением избавляясь от его пояса, кладя тот в сторону: охотник, что уже не удивляло так сильно, даже в этом случае Гранит нисколько не сопротивлялся. Дать так легко забрать собственное оружие… Да, от него против Сакуры нет проку, но всё же не каждый охотник настолько просто с ним расстанется. Он, также как и в прошлый раз, послушно замер, когда Нагасаки коснулась ладонями его шеи и приблизилась к уху. — Тебе подобное отношение нравится гораздо больше, м?. Ты влюбился в гейшу, человека, а она оказалась.. — Я влюбился в вас, – поправил Валлант кицунэ, словно дальнейшие её слова были бы грубейшей ошибкой. Сакура повалила его, чтоб поудобнее сесть, - оружие бы мешалось, - а ладони переместила с шеи на плечи. — Ты меня.. не знал, – слегка растерянно ответила она, удивившись тому, что теперь никак не выходит сказать иначе. — Вы понравились мне.. как человек, а будучи гейшей уже показались.. особенной. Что тогда, что сейчас.. ваше поведение практически не изменилось, поэтому я не верю, что вы специально лгали. Да или нет? — Не думаешь, что уже поздно спрашивать меня о подобном? – Сакура улыбается, медленно виляя хвостиками, — Особенной? – теперь уже очевидно усмехаясь, чувствуя, что он напрягся, кицунэ нагло касается языком его шеи, - тёплой жилки, - заставляя его начать путаться ещё больше. Он рвано выдохнул, но не сказал ничего в протест её действиям. — Вы.. Госпожа Нагасаки, – оттого, что в этот раз кицунэ целенаправленно проводила дорожку по его коже, бедный зверёк невероятно терялся, переходя на тяжёлый полушёпот, и втягивая воздух через рот. — Обычно.. большинство гейш очевидно пытались услужить клиентам, соглашаясь с.. любым их словом, но вы.. Госпожа Нагасаки, пусть и были обходительны, но своё мнение у вас тоже.. имелось. Вы умудрялись говорить так, что ваши слова.. всегда воспринимались иначе и искренними.. пожалуйста, Госпожа Нагасаки, я.. – жалобно начал он, дыша ещё громче и интенсивнее, слабо стукнув кулаком по деревянному полу. Её имя тот всегда выговаривал громче, словно думал, что она просто его не слышит. Сакура, таки отлипнув от шеи, всё ещё улыбаясь, посмотрела на него: милый и, очевидно, вновь измученный, Валлант тяжело сглотнул, принимая попытки выровнять дыхание. В его взгляде снова плясали эти забавные и молящие огоньки, говорящие обо всём без слов. Он ругал её за те мучения, что ему приятны - и это веселило ещё больше. Интересно, почему охотник её останавливает? Потому что хочет быть послушным до конца, или потому, что не желает верить, что ему это действительно нравится, спихивая всё на контракт? Она, ещё чуть приблизившись к нему, прошептала прямо в губы: — Мне прекратить? Или это также убьёт тебя? – издеваясь, напомнила кицунэ, и уловила недовольное хмыкание. — Я, скажем так, многое интерпретировала. Моя жизнь кицунэ во многих аспектах несколько отличается от жизни женщины, а мне же не хотелось выдать себя. Ни да, ни нет, Гранит. Но, что касается мировоззрения или мнения, то многое было правдой. — Многое? — На самом деле я на дух не переношу большинство своих клиентов, – призналась она, тяжело выдохнув. — Они не нарушают правил, но их сомнительные личности никакие сладкие речи не скроют, и.. — Вы убили некоторых? – неуверенно спросил Гранит, заставив её вновь усмехнуться. — И.. здесь хорошо скрываться, но в других аспектах.. всё не так красочно. Одного. Но не совсем потому, что он мне не нравился, у меня нет выборки на охоте. Я бы схватила его в любом случае. — Госпожа Нагасаки, если бы я не был охотником.. — О, нет, ты всегда был очень хорошим и обходительным.. – она погладила Гранита по скуле, Валлант, аккуратно потёрся о её ладонь. — Чего ты хочешь? — Чтобы вы.. верили и доверяли мне. Я хочу помогать вам. Пожалуйста, позвольте мне.. Доверие и вера?. Между охотником и духом? Нет, между ними. — Если я откажусь от твоей помощи, то.. — Случится то, чего я так сильно не хочу. Я опасаюсь того, что могу не узнать о том.. что вы пострадали или.. Человек, который не хочет её смерти, и говорит такие вещи. Когда бы она ещё и от кого подобное услышала? Слова, сильно действующие на сознание. Никак не удаётся к этому привыкнуть - к его желаниям и податливости. К тому, что он влюблён в кровожадного духа, даже сам дух привыкнуть не может. Или, может быть, Валлант не придаёт их статусам значения? Совсем? — Сколько сентиментальностей. — Я отдал вам свою жизнь, разве могу говорить иначе? – он сам потянулся к ней, завлекая в поцелуй, и стал невесомо цепляться за ткани чужих одежд. Так странно, но приятно кусать его, притягивая ближе, и ощущать такой непривычный жар. И хочется ещё. Больше. Держать рядом с собой человека, не убивая, чувствуя.. Ни ненависть, ни злобу - искреннее желание и нежность, вызывающую смех: лишь как что-то редкое, безумное и неправильное она воспринимается с заведомо внутренней забавой, не позволяющей полноценно оценить настолько невозможное, но такое же приятное отношение к себе. Получать нежность даже тогда, когда сама не даёшь её в ответ: кусаешься, царапаешься, издеваешься, как хозяйка положения. Но он всё равно старается оказаться к ней ближе, не имея права касаться: удивительно, что он ещё помнит об этом. Оказывается, что чужая податливость гораздо лучше борьбы с жертвой; непривычно впиваться в губы вместо того, чтобы разрывать на части, добивать или мучить. В голове не укладывается, что ему это нравится. Не верится, что он тянется к такой, как я. К кицунэ, а не обыкновенной гейше. Так.. желанно. Наверное поэтому тепло, которое Сакура ощущает, воспринимается совершенно иначе - оно не заканчивается, а окутывает полностью, ударяя в голову, и раздражая. Ведь подобное вызывает недоверие, копошащиеся внутри, не дающее расслабить бдительности. Кажется, что этого не может быть: хочется добиться от него другой реакции - стереть фальшь. Потому что это его поведение невероятно будоражит. И Нагасаки не может не признаться себе в том, насколько ей оно нравится также, как и претит. Особенный зверёк. Ни глупый, ни сумасшедший, без жалкой жизни, но целует именно её.. Беспокоится, чтоб не сдохла, когда смерти Нагасаки хотят все его товарищи. Жители. Правительство. Даже маленькие детишки, наученные родителями, грезят о том, как победят злобного духа. Раздражает, насколько сильно подобное обескураживает, обезоруживает. Удивляет, а потому и хочется уподобиться этому, чтоб узнать обо всех его желаниях. Ещё больше повеселиться. Сакура, прервав поцелуй, тут же склонилась к чужому плечу: её губы дрогнули в улыбке, и она, в предвкушении, сбивчиво дышит через раз, опаляя кожу холодным дыханием, вызывая мелкую дрожь. — А ты, значит, мне веришь? Доверяешь?. – холодно спрашивает она, а сама чуть ли не готова зарычать от злости, зародившейся внутри. Я всегда получала всё и сразу - лисицы удовольствие не растягивают. Но Сакура ждёт ответа с замиранием сердца, потому что ей действительно хочется его узнать. — Как же мне не доверять? Если я здесь, с вами, значит, пошёл против недоверия. Желание становится невыносимым, пропитывающим её насквозь. Она с силой сжимает чужие плечи, вдавливая его в пол, и, не меняя тона, предупреждает: — Будет больно, – Нагасаки приближается ещё ближе к коже, едва ли не переходя на совершенно несдержанное рычание, — Не кричи. И, тут же впиваясь в него клыками, ещё сильнее прижимается к телу, высасывая горячую кровь с таким энтузиазмом, что заглатывала ту с залпами, натурально краснея от нахлынувшего волной жара, заполнившего тело аж до самых кончиков пальцев, и прекрасного чувства удовольствия. Нагасаки ослабевает хватку на плечах, когда Валлант вскрикивает; сладковатая кровь также растеклась по чужим венам, заряжая энергией: под кожей закололи иглы, а мышцы приятно заныли. Гранит, спрятавший лицо за одной ладонью, второй так остервенело держался за ткань чужих одежд, что сминал её, и давил на кожу, пока постепенно хватка не начала ослабевать, а тело забилось дрожью. Даже тяжело дыша сквозь зубы, он послушно молчал, постоянно пытаясь зацепиться за неё, с такими усилиями, что мог бы и поцарапать, но самая слабая попытка подсказала Нагасаки, что от него нужно оторваться: только тогда он полноценно вздохнул. А кицунэ, подняв корпус тела, прошлась пальцем по собственным губам и слизала случайную капельку. Она слегка качнулась вперёд, когда Валлант также слабо ухватился двумя руками за её пояс. — Нет, пожалуйста, нет.. – будто моля, попросил Гранит. И Сакура заметила, что он плачет: с раскрасневшимся лицом, но со слезами на глазах, тот пытался потянуть её на себя. Улыбнувшись, она вновь наклонилась к его плечу, облизывая место укуса: из-за того, насколько сильно Нагасаки впивалась клыками в кожу, на этом месте останется синяк. Валлант дрогнул при прикосновении, но всё равно чуть склонил голову. — Ну же, мой мальчик, не плачь, – прошептала она, облизнув мочку уха. — Опьяняет, правда? Сначала больно, а потом… Контракт делает из него слишком податливую жертву. А из неё - неправильную хозяйку. Потому что сейчас она зацеловывала его ушко, выдавливая из него несдержанные и тихие стоны. Делала это так нежно, будто хотела успокоить ласками. — Ты такой молодец, – кицунэ аккуратно оголила плечо. — Можешь дотронуться.. до тела. Ты же хочешь, правда? – со всей серьёзностью сказала она, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо, слегка склонив голову набок. — Пожалуйста, прекратите.. издеваться. — Я не издеваюсь, Гранит. Ты можешь дотронуться. Валлант неуверенно коснулся чужой шеи, вырвав из Сакуры рваный выдох. Тепло.. нет, слишком горячо. Так сильно, будто кожа горит, но боль совершенно не чувствуется. Приятно. Хвостики мирно ложатся на пол, а Гранит, недолго думая, гладит шею и второй рукой, с интересом наблюдая за ней. — Вам.. нравится? Нравится, когда я вас касаюсь? — Да. А тебе нравится меня касаться? Ей нравится издеваться: делать так, чтобы он всегда оказывался в положении ниже, чем она. Невозможно полноценно, не занизив, признать собственное удовольствие: ведь зверюшки, привязанные к хозяевам, иногда начинают сильно наглеть. И успокаивает Сакура его только потому, что просто не может вынести плача. Когда он просит её о чём-то - это кажется невероятно забавным. Пожалуйста, Госпожа Нагасаки. Такой жалобный вид каждый раз напоминает о том, что он - её беспомощный зверёк, вынужденный соглашаться со всеми решениями кицунэ, однако всё равно не упускает возможности сказать пресловутое «пожалуйста». Такая невинная душа. Он, вместо ответа, медленно опустился ниже, поглаживая кожу пальцами. Валлант целенаправленно не смотрит Госпоже в глаза, боясь, что может снова начать путаться в словах. Кроме того, ему действительно прямо сейчас неимоверно нравится касаться бледной кожи, неожиданно не кажущейся такой мертвенной, как раньше. — Гранит, – Сакура поднимает его подбородок, и задумчивость охотника тут же исчезает, а взгляд мгновенно загорается, как яркое пламя. Любопытное зрелище. — Хочешь.. — Что вы чувствуете? – перебивает он её, продолжая гулять по открытым участкам тела, на этот раз поднимаясь, дабы смело погладить скулы, — Вы покраснели. Его руки, что теперь практически хозяйничают по чужому телу, пусть и с ограничениями, согревают, как ничто другое: невероятно странные ощущения дурманят сознание. Они кажутся такими безопасными. — Жар. Я чувствую жар. И тягу. Желание оказаться ещё ближе. С этими ощущениями невозможно смириться, потому что она, подобно зверьку, плавится под его прикосновениями, как льдинка - быстро, при этом негодуя от своего неподобающего поведения и вида; Сакура поймала ритм, стараясь сохранять мирное дыхание. Человеческих слабостей - сотни, а у кицунэ - всего одна. То, чего у них не будет никогда. Настоящего тепла, которым даже можно было бы делиться с другими. И как же ужасно, что охотник об этом узнал. Как же ужасно, что она сама позволила ему узнать. Что ж, в этом ты сама виновата, Нагасаки. Возможности невероятно опьяняют. — Госпожа Нагасаки, могу я.. снова поцеловать вас? — Конечно, – слегка дрожащим голосом сказала она. Когда он коснулся губами кожи, то случился взрыв: кицунэ вздрогнула и, возмущённо похлопав пушистыми ушами, в одно мгновение перевоплотилась в маленькую лисицу, кинувшись в угол комнаты. Гранит, неловко поднявшись на ноги, рассеяно моргнул, найдя взглядом рыжий вздымающийся комочек. Однако всё равно помялся на месте и глянул на женское кимоно, оставшиеся без хозяйки. — Госпожа Нагасаки, извините, – лисица даже не пискнула, и охотник таки решился подойти. — Мне необходимо было уточнить, я.. не хотел вас смущать. Ноль реакции. Потому что ей нужно прийти в себя, иначе она сгорит. Ощущения никак не утихают, сдавливая органы приятным жаром, тело расслабляется само по себе. Нагасаки была уверена, что если заговорит, то точно себя выдаст, поэтому предпочла благородно молчать. Но тут, слишком неожиданно для кицунэ, зверёк невежественно нарушил её личные границы: охотник, взяв в руки одеяло, поднял Сакуру, не касаясь меха. Поджав лапки, и закрыв глазки, она всё ещё не пискнула. Но когда чужое дыхание таки обожгло, кицунэ издала резкий вскрик, укусив Гранита за руку. Тот вздрогнул, но не опустил лисицу на пол. — Госпожа Нагасаки, пожалуйста, не отворачивайтесь от меня. Снова вскрикнув и, постаравшись вывернуться, Сакура мягко плюхнулась на футон, настойчиво требуя вернуть одеяло – он послушно накрыл её, и Нагасаки спряталась где-то в серединке, не высунув и носа. Если перевоплотиться, то голой, поэтому она собиралась безопасно укутаться, скрыв все свои человеческие достоинства. Ужасный поступок зверька, бросивший в жар, и ударивший в голову, злил, вызывая внутреннюю волну различных возмущений. Но его жалобный видок, к которому скоро можно будет уже и привыкнуть, ясно подсказывал, что наглецу.. совестно. Ещё одно мгновение, – волшебный «пуф», – и Госпожа высунула голову из под одеяла, на секунды оголив плечики, к которым будто подлила кровь, а оттого они и слегка покраснели, на этот раз совершенно убирая мрачную бледность, больше не омрачая элегантность Нагасаки. На щеках явственно, как следы крови, виднелись пятнашки, схожие с усиками лисичек. Хмурый вид Сакуры не заставил Гранита стыдливо опустить взгляд. — Смущать? Меня? – не без иронии и серьёзности начала она, злобно и крепко сжимая одеяло в ладонях. — Что бы.. это ни было, я не хотел. Я.. если вам было больно, то.. — Не было. — Ясно.. простите, Госпожа Нагасаки. Её авторитетная уверенность, – она чувствовала, – после этого момента качалась, как колокольчик в бурю, держась уже не так устойчиво. Сакура стушевалась, сдала позиции под приятными, слишком опьяняющими ощущениями, и ей это не нравилось. Хотя, на самом деле, разницы практически нет – Госпожа вольна вести себя, как угодно, однако, несмотря на то, что Нагасаки хотела укрепить свою власть, всё сложилось именно так. Потому что правда состояла в том, что они оба всё знают – каждый о своей роли, и в укреплении нет необходимости. Зверёк, который доверяет, всё понимает. Осталось только свыкнуться с этой мыслью. Но, не собираясь подавлять возмущения, кицунэ едва ли воспринимала его извинения, как нечто действительно стоящее. Радость в том, что она знает точки, на которые можно давить. Кицунэ, потягивая за собой одеяло, приблизилась к нему, переходя на мирный шёпот. — Значит не хочешь, чтобы мне было больно? А чего ещё хочешь? Зверёк, вроде уже успокоившийся, и позабывший о неловком положении, снова залился краской, опасливо, почти будто рефлекторно, чуть отпрянул назад - дальше уйти от неё не позволяла роль послушного мальчика, принадлежащего всем телом и душой кицунэ. Забавно, что он не выпускает данное правило из головы ни на секунду. — Ну же, говори, – командно шепчет, крепко хватая его за белый воротник. — Чтобы.. было приятно. Доверяешь, значит? Она целует его с натиском, даже не кусаясь - терзая близостью без возможности оторваться. Заставляя Валланта сидеть на месте, глотать собственные стоны и кровь от уже оставленных недавно ранок - не позволяя и договорить это своё пресловутое Госпожа Нагасаки. Госпожа Нагасаки, которое её невероятно прельщает из его уст. Такое аляповатое, искреннее, с надеждой. Верой в то, что ту можно о чём-то просить. Она вновь валит Валланта на пол, ложась сверху с всё ещё натянутым на плечи одеялом, но действуя и руками: слишком аккуратно, без какого-либо сумбура, развязывая следующий пояс, и стягивая хаори. Он совершенно не сопротивляется, а наоборот - старается прижаться ближе. Послушный мальчик, как пёсик. Поманишь - прибежит. И, судя по ответной реакции, себя не корит: наслаждается, желает. Верно, он же уже был назван её мальчиком. — Нравится быть таким? Невыносимым.. — Нравится.. нравится.. быть с вами. – кицунэ грубо держала его за подбородок, не давая разорвать зрительного контакта. Он ни дрожит, ни боится - хотя, зная о её любви к терзаниям, должен был насторожиться. Ноль. Ничего такого. Как пёсик он также верен. Забавно. Она - продолжает его раздевать, он - даже не думает противиться, неуверенно, практически невзначай, соприкасаясь руками с чужим телом, на котором медленно, будто таили, пропадали такие же красные линии. Сакура позволяет: не имеет значения, почему. Потому что он такой - неимоверно, ужасно и опасно открытый и невинный, словно никто из них не играет своих ролей. Гранит - не охотник, Сакура - не хочет его сожрать. Пусть сам жалеет после, не имея тормозов, а Нагасаки на пару, вместе с ним. Он же ей принадлежит. Нагасаки будто хочет придушить его поцелуями: осознание, что ей буквально сносит крышу от его ярких однозначных реакций, каких она вообще никогда не надеялась и не думала увидеть, заставляло действовать также резво, как думать. Оправдываться бесполезно - он, такой особенный, раздражает до горячки, до того, что это уже начинает нравится. Ведь то, что между ними происходит - невозможно; всё это потому, что Гранит в самом деле, в прямом значение этого выражения, в неё влюблён. Не слабость - редкость, воспринимающаяся слишком особенно. Взять всё. Лисицы берут всё. Несмотря на то, что хватка её была очень крепка, зато действия - очень нежными, осторожными, будто она его изучала, либо жалела. Укус, который стремительно посинел, на коже охотника особенно выделяется: яснее метки в их положении не найдётся. А если Сакура Нагасаки подобное допустила, то назад дороги нет. Потому Нагасаки позволила ему себя обнять, обвить. Никак змея жертву, а совершенно иначе, так бережно, что прикосновения только сжигают, не принося боли. Он - гладил, она - целенаправленно давила на кожу, засыпая поцелуями, стараясь прислушаться, выявить проявления его несдержанности: потому что вместе с собственным рваным дыханием, его измученное состояние казалось честным в их положении. Тот, кто вывел, платит. Граниту же слишком повезло. Нежный, ласковый, как пёсик, непохож ни на кого, кого Сакура встречала до; менять его, пытаясь избавиться от невыносимых черт, не хотелось. Подобное решение, по мнению Нагасаки, излишне кощунственно, для него же - пагубен любой исход. Удивительно, что будучи таким, он является охотником. Также, как и то, что Валлант решил быть с ней. Отдаться. Его неуверенные прикосновения не только жгут, но и щекочут кожу, всё равно заставляя ещё больше краснеть. Гранит, уткнувшись в чужое плечо, несмотря на то, что напряжён, слишком любезничает, когда кицунэ гладит его член. Он так тяжело глотает, что видно, как дрожит кадык; пытается спрятаться. Такой забавный и милый Гранит. Настолько, что она не может удержаться, чтобы не нашёптывать ему на ухо: — О, не прячься.. что такое? Недавно был таким смелым.. А он, будто специально, иногда прикусывал её кожу. Закричит, – а если нет – заплачет? Нагасаки улыбается ему, обнажая клыки. Этому довольному грешнику наказания не найдётся. На нём так много шрамов, к которым он не запрещает прикасаться: все они, вероятно, получены во время битв с нечистью. К чему-то чужому, ворвавшемуся в личное пространство, невозможно относиться безразлично. Это вызывает в ней парадоксальный интерес: желание досконально изучить. Он не похож ни на что, что окружало бы эту минку - нечто чужеродное, потому что людей здесь никогда не должно было быть. Даже тех самых, странных. Но он.. абсолютно подавлен, всегда с ней согласен, и не хочет ничего, кроме как быть с кицунэ. Сколько раз нужно повторять эту безумную, но истину, чтобы привыкнуть? Может, поможет подышать с ним одним воздухом? (сладким-сладким) Поделиться драгоценной кровью? Странно в самом деле задумываться над такими вещами. Принимать. На вряд ли верить, но.. — Скажи мне, – осторожно заговорила Сакура, нежно гладя его кожу. — Как бы ты это назвал? Гранит не ответил - посмотрел, ему ведь тяжело связано разговаривать. В них читалось жалкое слово. Такое, которое делает людей слабыми, и безумными впридачу. Он схватился за её руку, чтоб остановить, что вызвало у Нагасаки совершенно непроизвольный смешок. Затем аккуратно взялся за плечи, ещё сильнее прижимая к себе. Снова кожу обожгло. Отличный способ сказать «я слишком хороший мальчик, мне от вас нужны не утехи», не раскрывая рта. Но он всё равно кусается, потому что уже поздно. Ему приятно - это парадоксально, удовольствие кицунэ странно не меньше. Она не знает, каково это - принимать новеньких в своё пространство, но понимает, что теперь у неё есть свой человек. Тот тоже являлся ею приручённым - если бы она вела себя иначе, то, возможно, он бы не сошёл с «правильной» дорожки доблестного охотника. И, наверное, чтобы ужиться с ним, необходимо идти на компромиссы. И тоже идти на глупые уступки. Поэтому она позволила Граниту коснуться пушистых ушек и погладить: да, подобное уже было раньше, но не с таким значением. Сакура, конечно, не желала тоже быть прирученной. Просто теперь они оба сидят в одной минке.