Исключение

***

Кавех не такой. Он добрый, наивный, доверчивый до мелочей и всяких глупостей — Кавех кажется ребёнком, впервые вышедшим на улицу и постоянно смотрящим в небо. Кавех никогда не унывает, ему никогда не больно, он всегда смеётся и всегда — душа компании. У кого бы что ни было на сердце, Кавех рядом, поддержит, поможет, выслушает, подставит плечо и щеку, если понадобится. От него пахнет солнцем, цветами, орехами и бумагой, у него руки в следах от грифеля карандаша, и глаза у него яркие, подведенные золотом, всегда счастливые. Кавех берёт на себя больше, чем другие, чтобы им было легче; Кавех приносит чай и аляпистые кружки, чтобы разбавить атмосферу; Кавех оставляет милые записки по типу «ты справишься» и «сегодня твой день» на рабочем столе и любых поверхностях. Кавех — яркий, настоящий, живой. Не такой, как остальные. Кавех, он… …сидит с опущенной головой, упираясь лицом в ладони. Выглядит таким разбитым и сломленным, что это даже не кажется реальностью. Аль-Хайтам замирает посреди таверны, смотря на него в упор так долго, что это перестаёт быть нормальным, но не может заставить себя прекратить, потому что, кажется, прирастает ботинками к полу. Кавех сгорбленный, уставший, во всей его фигуре сплошняком и полностью только отчаяние и глубокая боль, даже, возможно, физическая — Хайтам не знает, он не умеет заглядывать людям в души. Не так, как это делает Кавех — как делал это всегда с ним, вечная причина их бесконечных ссор. Кавех слишком эмпатичен, слишком много думает о других, слишком сильно старается быть тем, кем не является на самом деле, но кем очень хотел бы стать. — Кавех?.. — тихо зовёт Хайтам, толком не помня, когда успел подойти, и тот резко подскакивает, поднимая на него взгляд. Глаза у него красные, но губы тут же изгибаются в дрожащей улыбке. Они не разговарили так давно, что это, должно быть, привычка — улыбаться всем, кто к нему подходит. Кавех совсем забыл, что с Аль-Хайтамом он улыбается довольно редко. — О, Хайтам, давно не виделись, ты в порядке?.. — он торопливо вытирает ребром ладони щеки. — Не думал тебя здесь встретить, ты обычно не ходишь в такие места. — Неправда, — бросает Хайтам спокойно, но голос выходит резким — Кавеху, кажется, он делает больно, но тот всё равно тихо смеётся. — Это ты такой: вечно додумываешь, вместо того чтобы спросить. Кавех горит. Сгорает. У него высокая температура — Хайтам убирает ладонь с его лба, и Кавех вдруг странно шмыгает, опуская голову обратно. Невыносимый. Упрямый. Кажется, надавишь сильнее, и он сломается. — Почему не пойдёшь домой? — спрашивает Хайтам прямо, не садясь рядом с ним, но оставляя руку на его плече. Гладит, не сдержавшись, совсем легко, но Кавех либо игнорирует, либо не замечает, либо принимает, как должное — Хайтам не отличается желанием в тактильность, но сегодня, очевидно, особенный день. Внутри что-то тянет, тянет, тянет, на самое дно, под деревянный пол таверны, и Хайтаму становится тяжело стоять. — Мне некуда идти. Хайтам молчит, а Кавех начинает катать по поверхности стола монетку — её ребро под его ладонью то исчезает насовсем, то появляется на одну четверть, под определённым углом. Он смотрит растерянно, не убирая руки, и Кавех тоже ничего не добавляет, но в один момент внутри всё же что-то со скрипом ломается — неохотно, но горячо под самыми рёбрами. — Пойдём ко мне. Кавех оборачивается на него. В горле у Хайтама все пересыхает. Кавех не такой… не грустный, не растерянный, не недоверчиво смотрящий на него так, будто Хайтам первый человек, который протягивает ему руку помощи и не бросает на произвол судьбы. — Возьми свои вещи, какие остались, и пойдём. У меня есть свободная спальня в доме, — добавляет, чтобы разбавить хоть как-то обстановку, потому что Кавех продолжает напряжённо сжимать губы и молчать. Молчание давит на горло. — У меня нет моры, мне нечем платить тебе за аренду, Аль-Хайтам, — голос Кавеха дрожит, моментально становится серьёзным и недружелюбным, каким бывает только в разговорах с ним, и он весь словно выстраивает между ними стену, пытаясь защититься. От чего? От боли? Унижения? Хайтам не пытается его унизить, предлагая комнату для ночлега. Он вообще никогда не хотел унижать Кавеха, но руку послушно убирает. — И я не настолько пьян, чтобы поверить в то, что тебе действительно внезапно не всё равно. Он отворачивается. На последних словах фраза становится тише, произносится почти шёпотом, но Хайтам её всё равно слышит — услышал бы, даже если бы не захотел, даже если бы закрыл ладонями уши или включил на полную громкость музыку в наушниках. — Не внезапно. — Что? — Мне никогда не было всё равно, Кавех, и я не прошу платить тебя за комнату, — Хайтам опускает глаза и осторожно вздыхает, наконец садясь рядом. Цепкий взгляд напротив липнет к его коже, как древесный сок. — Просто хочу, чтобы тебе стало легче. Неужели в это так сложно поверить? Кавех молчит, но молчание это говорит намного больше, чем любые слова — Хайтам знает его так давно, поэтому, возможно, не удивляется, видя на его лице смятение и недоверие. Его легко читать, Кавех как на ладони, открытый и искренний, только с ним, в запале ругательств, но всё ещё искренний — этого хватает для минимального понимания. Хайтаму хочется попросить его вылезти из своей раковины и согласиться. Хайтаму хочется сказать, что он не считает Кавеха бесполезным и никчёмным из-за того, что с ним случилось. Хочет, чтобы Кавех перестал испытывать вину за гибель отца и за отношения с матерью, потому что он не ответственен за жизни других и потому что не может смотреть в будущее. Хочет признаться ему, сказать, что любит его больше жизни, поэтому помогает, но знает, что Кавех не поверит ему, что это только отпугнет его. Кавех не верит, что в его жизни может случиться хоть что-то хорошее, а Хайтам не уверен, что за хорошее можно считать его любовь. — Спасибо, — наконец лепечет Кавех на грани слышимости. Хайтам смотрит на него и видит, как ему тяжело признавать свою слабость, принимать от кого-то помощь — а от него, наверное, особенно. Хайтам поднимается и осторожно берёт Кавеха под локоть, помогая встать ему тоже. — Вещи… — Вернёмся за ними завтра, ладно? — он гладит Кавеха по руке, расплачиваясь за него в таверне и выходя на улицу, и тот слабо кивает, позволяя приобнять себя за талию. Кавех закрывает глаза, прижимаясь щекой к его плечу, почти засыпает, пока они идут, даже если он при этом идёт, и Хайтам не может сдержаться — касается пальцами его волос, мягких и нежных, и гладит. Кавех, он… он такой очень редко — редко когда позволяет себя так касаться, редко когда ластится, редко показывает себя с такой стороны. Кавех доверчивый ко всем, кроме Хайтама, поэтому, возможно, соглашается принять от него помощь. Хайтам не против побыть для него камнем преткновения, если так будет проще.

***