Кошки-мышки

      В старом городе все её знают. Она, наверное, и есть истинное воплощение старого города. Леди без прошлого, без родины, без религии. Глаза цвета горького шоколада, тонкие изящные ноги, лукавая улыбка, короткие ухоженные ногти. На сцене она и мужчина, и женщина. Она и прекрасное платье с рюшами, и рваные джинсы. Она и родной британский акцент, и с тем же успехом сотня любых других. Иногда кажется, что она говорит на всех языках на свете. На сцене она кто угодно. Нежная героиня греческих мифов или романтичный герой французской литературы, милая Джульетта или вероломный Иуда, милосердная богиня или сама смерть. Она с лёгкостью влезает в шкуру бунтующего подростка, мудрой старухи, кого-то мифического и эфемерного. У неё сотня лиц, но среди них нет настоящего. Есть одно только имя, от которого по старому городу волной прокатываются восхищённые шепотки. Уилма. Просто Уилма. Всем этого достаточно.       Шлатт никогда не был поклонником искусства. Он для такого слишком прямолинейный и недостаточно усидчивый. Музыка для него — самая обычная музыка. Мелодичный вокал, интересный инструментал, но не более того. Картины для него — самые обычные картины. Не разбирается он во всяком тонком символизме и тайные смыслы ему искать откровенно лень. Кино ему иногда интересно, но, скорее, как что-то досуговое — не станет он тратить тысячи часов своей жизни, чтобы в каждой секунде искать какую-то глубокую философию. Он найдёт себе сотню дел поинтереснее этого. Он прочитает научно-популярную статью в интернете, тупое обсуждение на реддите, какую-нибудь нон-фикшн книжку о том, как стать успешным. Не нравится ему искусство. Не для него оно придумано. Шлатт уважает тех, кому оно интересно, но на этом всё. По крайней мере, он правда так думал. Да и, будем честны, совсем не искусство ему тогда понравилось.       Однажды Ноа снимает какую-то странную студенточку художественного колледжа в старом городе, а она решает притащить на их свидание ещё и свою подружку. Ноа вечером перед свиданием пытается приобнять за плечо, говорит: «Шлатт, дружище, пойдём со мной. Там такие девочки… ты охренеешь. Просто посидим на дебильном спектакле, а потом, может, и тебе что-то перепадёт. Отличная же идея? Соглашайся». Шлатт смотрит на него как на полного идиота. После целого вечера уговоров он соглашается и долго потом об этом жалеет. Жалеет, когда садится в кресло маленького даже не совсем театра, а какой-то пошарпанной конуры. Независимая театральная организация, переосмысляющая классические постановки и периодически презентующая всякие экспериментальные новаторские шоу. В общем, ебанутый артхаус, на который они и попали в этот раз. Девчонки Ноа очень долго об этом трещат, но Шлатт отключается от разговора почти в самом его начале. Срать он хочет на искусство, честное слово, но Ноа подкупил его обещанием подарить парочку новых игр для ВИИ. Вот и сиди теперь, просвещайся.       Маленький зал, старые кресла в стиле какого-нибудь рококо, барокко или какие там ещё стили бывают? В общем, стиль: «Мы ограбили антикварную лавку». На фоне холодного бетона стен и исцарапанного паркета это выглядит даже слегка забавно. Шлатт лениво скользит взглядом по помещению. Девицы в коротких юбках и с пирсингами, парни с татуировками, на десерт какие-то взрослые и важные дамочки в цацках и мужики в свитерах. Все здесь такие дохера утончённые и творческие личности, что Шлатту даже тошно становится. Девчонки продолжают заговаривать Ноа, а он старательно делает вид, что ему всё это невыносимо интересно. Про себя, наверное, надеется их обеих сегодня в постель затащить. Какая же мерзость. Такая же безвкусица, как и эти дурацкие стулья с резными ножками и следами от сигарет. Шлатт вздыхает. Свет выключается, а на сцену выходит ужасно громкий блондинистый пацан с британским акцентом и ужасно громко всех приветствует. Остаётся только сидеть и просвещаться.       Их в труппе всего пять человек, но играют так, будто как минимум десять. Постоянно переодеваются, меняют образы, акценты и имена. Шлатт совершенно не пытается уловить, что именно происходит на сцене, но сам процесс его самую малость увлекает. А ещё увлекает высокая статная леди, перевоплощения которой, на фоне всех остальных, выглядят самыми радикальными. Пару раз Шлатт даже её не узнаёт, но узнаёт её томный бархатистый голос. Красивая. Не красивее сидящих рядом девчонок, но тоже вполне себе ничего. Так часто меняет грим, что к концу Шлатт всё равно забывает, как вообще изначально выглядело её лицо. Мимика у неё интересная, жесты интересные. В общем, сама по себе она уж точно интереснее сидящих рядом девчонок. Пусть Ноа оставит их себе, а Шлатт не любит искусство, но любит интересных людей. Не любит загадки, но любит вызовы. Любит в маленьком зале случайно ловить её лукавый взгляд. Было бы даже забавно представить, что интерес у них взаимный, но это глупости. Шлатт самообманом предпочитает не заниматься. Интересно тут только ему. В этом вся суть.       Все хлопают, актёры выходят на поклон, а потом в их маленькой дружной компании принято принимать от зала комплименты и немного заигрывать со зрителями. Кто-то задаёт банальные вопросы из разряда: «Как вы к этому пришли?», «Что вас вдохновляет?», «Какая постановка у вас самая любимая?». Девчонки Ноа собираются писать по этой независимой организации какой-то проект, потому наседают слишком уж основательно. Когда они прямо говорят про проект, кто-то из труппы предлагает им подойти позже и всё это обсудить. Шлатт фыркает, но с вежливым интересом слушает ответы высокой леди. Кажется, что тут все друг друга знают по именам, но он запоминает только её имя. Уилма. Обычное имя, даже немного скучное. Всякие дохера творческие личности любят выбирать себе странные имена, но она просто Уилма. Круто. Шлатту больше нравятся простые вещи, чем эти дурацкие стулья с резными ножками.       — Почему у вас большая часть людей в труппе британцы? — когда почти у всех заканчиваются вопросы, наконец с лёгким вызовом бросает Шлатт. Очевидно, такого вопроса никто не ожидал. Теперь он чувствует кучу нежелательного внимания к своей скромной персоне, но дискомфорт быстро окупается чужой улыбкой.       — В вашей стране давно не осталось искусства, милый, а жизнь без искусства, как известно, равнозначна смерти. — Уилма сидит, закинув ногу на ногу, на коробке из-под реквизита. Намеренно и ужасно игриво делает свой акцент гораздо более британским. — Мы приехали вас спасать. Будь благодарен.       Шлатт усмехается. Хочет ещё что-нибудь сказать, но не хочет больше привлекать к себе внимание. Он здесь лишний, его вопросы будут совсем не о возвышенном, а прилюдно флиртовать с такой милой леди даже слегка неловко. Хотя, не слегка. Очень неловко, но Шлатт привык делать вид, что его такие мелочи не волнуют. Все медленно расходятся, а Ноа с девчонками остаются ждать. Дурацкий проект для дурацкого колледжа. Шлатт сидит якобы потому что хочет поддержать своего друга, но они оба прекрасно знают, что никто тут никого не хочет поддерживать. Ноа хочет групповушку и срать он хотел на это искусство и на этот проект. Шлатт срать хотел на это искусство, на этот проект, на этих девчонок и на этого Ноа. Не хочет он сегодня утешительный приз. Ему больше интересен красивый и блестящий кубок за первое место. За первую искреннюю улыбку Уилмы за этот вечер.       Без костюмов Уилма — узкие джинсы, кривая чёлка и тонкие пальцы. Без грима от неё остаются только тёмные ресницы, густые брови, карие глаза и острая улыбка. Она будто растворяется, будто перестаёт быть собой. Девчонки трещат с другими актёрами, Ноа застревает где-то в своих мыслях, Уилма кокетливо смотрит на Шлатта сверху вниз. Красивая. Высокая. Статная. Шлатт чувствует себя совсем маленьким рядом с ней. Она молчит и улыбается, постукивает тонким пальцем по щеке. Шлатт думает, что он, вероятно, далеко не первый такой умный мальчик не из творческого круга в её жизни. Наверное, она уже сотни и тысячи таких видела. Материалистов и циников на свете как грязи; также много, пожалуй, сколько и всех этих тонкочувствующих романтиков. Таких много, но особенные сегодня здесь только они двое. Только друг для друга.       — Какие же смешные усы, — нежно, но невыносимо игриво говорит Уилма. Проводит пальцем над губой Шлатта и усмехается. — У тебя слишком милое личико для такого.       — Ты просто завидуешь. — Шлатт не знает, как так вышло, что теперь они вдвоём сидят в какой-то тёмной подсобке, но его всё устраивает. Он трёт ладонью о ладонь. Она сюда его за руку привела. Как же романтично, просто обосраться.       — Я очень много усов носила за жизнь, милый. — Уилма похожа на кошку. Домашнюю, всеми любимую. Мытую и разбалованную. На ту кошку, которая, столкнувшись с мышкой, заиграет её до смерти, но есть никогда не станет. Побрезгует. — Это ты должен завидовать.       Шлатт, впрочем, не чувствует себя мышкой, но и до кота ему безумно далеко. В этот вечер они мало разговаривают, но она очень часто его касается. Будто прощупывает почву, ищет его личные границы, проверяет нервы на прочность. Пытается понять, достаточно ли он заинтригован, чтобы вернуться. Напоследок бросает, что ей всегда нравится видеть в зале новые лица. Она спрашивает: «Как назвать человека, у которого не все пальцы на одной руке?». «Нормальным, — невозмутимо отвечает Шлатт, — у нормальных людей все пальцы на двух руках». Уилма снова улыбается и пожимает ему руку на прощание. У неё прекрасные ладони. Нежные и шершавые одновременно. Женственные, но не слишком. Она вся такая. Милая, но не слишком. Игривая, но не слишком. Скромная, но не слишком. Всегда где-то на грани. Всегда готова переборщить, но останавливает себя буквально за шаг до пропасти. Разорвав рукопожатие, они оба понимают, что Шлатт вполне достаточно заинтригован.       В следующий раз Уилма играет главную роль в лёгком переосмыслении Отелло. Из оригинального Отелло Шлатт знает только попсовую строчку: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?». А ещё когда-то смотрел хэллоунский выпуск Симпсонов с пародией на него, но едва ли это можно засчитать. В общем, ему неинтересно всё происходящее, но снова интересна Уилма. Интересны её новые жесты, новая мимика, новый грим. Интересны платья и мужские наряды, интересны её любопытствующие взгляды в зал. Ей же так нравятся новые лица. Будем честны, очень нравится одно конкретное новое лицо. В этот раз Шлатт во время обсуждения сидит молча. Уилма выглядит почти разочарованной отсутствием дурацких вопросов, но, дождавшись самого конца, он дарит ей два жёлтых тюльпана. Она долго смотрит на них, усмехается и спрашивает:       — Милый, ты решил меня похоронить? — Задумчиво проводит пальцем по жёлтому лепестку.       — Может быть. — Шлатт пожимает плечами. — А вообще, у меня только на такой букет и хватило денег. Хожу в дырявых джинсах, но дарю цветы всяким талантливым актрисам.       — Да ты настоящий романтик, — почти польщённо бросает она.       — Нет. Я просто нищий, — невозмутимо возражает Шлатт. Уилма смеётся в ответ. У неё глупый и громкий смех. Очень запоминающийся.       Шлатт совсем не загадочный парень. Он просто не любит давать прямые и честные ответы на вопросы незнакомцев. Ему комфортнее увильнуть или отшутиться. Обычно он со стороны выглядит открытой книгой, и незнакомцы, задав пару вопросов, очень быстро решают не копать глубже. Сталкиваются с сарказмом и грубостью и понимают, что им это больше неинтересно. Уилме же вот почему-то интересно, теперь она почему-то тоже заинтригована. Наверное, спутала напускную самоуверенность с приглашением поиграть в кошки-мышки. Это она здесь вся такая прекрасная и загадочная. Шлатт самый обычный пацан, но, ради поддержания легенды, он говорит: «На какой вопрос нельзя ответить да?». Уилма лениво поправляет длинные волосы ладонью, складывает руки на груди, облокачивается о бетонную стену. Тёплый свет оставляет золотистые блики в её глазах. «Ты спишь?», — когда она снова смотрит на Шлатта, в её взгляде танцуют ужасно игривые огоньки. Красивая птица, но совсем не его полёта.       В следующий раз они снова играют свой одноразовый артхаус, потом они играют Соломею, потом опять артхаус, потом Пигмалион, артхаус, Привидения, артхаус. Иногда Шлатт демонстративно сидит весь вечер в телефоне, иногда смотрит, но всегда с максимум вежливым интересом. Как-то постепенно они меняются ролями, и теперь Уилма становится любопытной мышкой, но никогда не задаёт вопросы прямо. Так будет слишком скучно, да и Шлатт на них не ответит. Спросишь: «Почему ты приходишь?», — он скажет: «Мне скучно дома и телек сломался, а у вас тут как будто сижу с телеком на фоне. Канал, правда, какой-то нудный». Спросишь: «Я тебе нравлюсь?», — он скажет: «Ну, на фоне всех остальных британцев ты даже ничего. Особенно, когда с американским акцентом говоришь, и я забываю, что ты из Британии». Однажды Уилма снова берёт Шлатта за руку, но ведёт уже не в какую-то тёмную подсобку, ставшую для них постоянным местом свиданий. Ведёт в свой дом. Ну, в то, что она называет домом.       В старом городе всё старое. Старый город — контраст на контрасте. Он и бетонные стены, и стулья рококо-барокко, и следы сигарет в чёрном небе. Он дымит и шумит. Каждый второй здесь наркоман, а каждый первый слегка не от мира сего. Шлатт рад, что Уилма не наркоманка, но её квартира-студия почти напоминает самый настоящий притон. Голые стены, голый пол, только маленький холодильник, переносная электрическая плитка с двумя конфорками, ноутбук, надувной матрас и длинная пафосная вешалка с огромной кучей всяких нарядов. Уилма говорит, что любит аскетизм. Шлатт отвечает, что она просто нищая. Теперь они оба смеются. Шлатт садится на матрас, а Уилма без всякого стеснения прямо при нём переодевается в домашнее. Шлатт отворачивается и смотрит в окно на этот мерзкий старый город, а через пару секунд Уилма уже пытается всунуть ему кружку с красным вином.       — Мне девятнадцать, — нейтрально возражает он и отставляет кружку. — Рано мне ещё пить твою бурду.       — Я думала, ты немного старше. — Она изящно садится на матрас рядом, берёт отставленную кружку и пьёт по очереди из обеих. — Что ж, мне больше достанется.       Когда они невесомо целуются, едва касаясь губами, её поцелуй кислый на вкус. Шлатт понимает, что ему совсем не нравится вино, но Уилма ему всё ещё нравится. Она спрашивает: «Что нужно сначала разбить, прежде чем использовать?». У неё тонкие и шершавые пальцы, её большая и тёплая ладонь так невыносимо правильно лежит на шее. Уилма ведёт её выше, касается волос на затылке, а по каждому дюйму кожи мгновенно пробегают мурашки. «Яйцо», — низко шепчет Шлатт. Они снова целуются, но уже дольше, глубже, взрослее. Шлатт послушно кладёт ладони на её талию. Красивая, высокая, статная леди, а он совсем не умеет обращаться с женщинами. За напускной самоуверенностью всегда скрывается стеснительность, за сарказмом скрывается критика не только окружающих, но и самого себя. Ноа взял именно его на свидание, потому что знал, что не будет никакой конкуренции. Шлатт не любит искусство, да и секс он тоже не любит. Точнее, делает вид. Он совсем не загадочный парень. Он просто наивный и слишком легко смущающийся. В Уилме и то больше цинизма, чем в нём.       Теперь она пока не даёт ему себя трогать. Поднимается с матраса и снова снимает свитер, но больше не позволяет Шлатту отвести глаза. Отведёшь глаза — она прекратит. Очередная маленькая игра. Под одеждой она слегка несуразная. Теперь уже не такая статная, но всё ещё ужасно красивая. Слишком высокая, долговязая, со слишком широкими и острыми худыми плечами. Каштановые волосы падают ей на плечи, она бросает свитер Шлатту и игриво поправляет кривую чёлку. Улыбается и медленно снимает домашние штаны. Ноги у неё худые и длинные, не с такими соблазнительно мягкими изгибами, какие обычно нравятся другим мужчинам, но Шлатта всё вполне устраивает. Этого даже больше, чем он рассчитывал. На коленях и голенях у неё дурацкие синяки от случайных падений или столкновений с дверными косяками. Совсем не такая статная, какой хотела казаться, но всё равно красивая. Для Шлатта уже всегда и под любым светом, кажется, красивая.       Она позволяет ему снять с себя лифчик. Самый обычный лифчик с тонкими бретельками и желтоватыми от времени кружевами. Трусы у неё другого цвета, трусы у неё с совершенно глупыми маленькими цветочками. Очаровательно даже. Грудь у неё красивая, а плечи покрылись лёгким румянцем. На этом Уилма тормозит Шлатта, начинает медленно расстёгивать на нём рубашку. От смущения он всё-таки отводит взгляд, но она, вопреки правилам игры, уже не останавливается. Он спрашивает: «Почему шмель спрятал мёд под подушкой?». Уилма распахивает его рубашку, целует шею и томно отвечает на самое ухо: «Он хотел сладко спать». Шлатт снова смотрит на неё и поджимает губы. Судя по её взгляду, он похож на напуганного щенка. Или, быть может, на глупую маленькую мышку, застывшую в страхе перед лицом такой большой и красивой кошки. Кошки, которая заиграет до смерти и никогда не съест.       — Ты девственник, милый? — нежно интересуется Уилма. Успокаивающе проводит рукой по его предплечью, но смотрит в лицо.       — Да, — впервые совершенно честно отвечает Шлатт. Без увиливания, шуток, сарказма и грубости. Уилма улыбается в ответ.       — Не бойся, я совсем не кусаюсь. — Кладёт ладонь на его щёку и гладит большим пальцем.       — Обнадёживает. — Он кривит губы, обнажает ровные белые зубы. У животных нет улыбок, у них есть только оскал.       Шлатт снова чувствует себя маленьким рядом с ней. Взрослая и опытная леди, нашедшая своё призвание в искусстве. Обменявшая красивую и сытую жизнь на самореализацию; на грим, костюмы и тысячу масок, под которыми как будто и нет настоящего лица. Она призрак, она эфемерна и неуловима, но в этот момент так человечна, так осязаема, так тепла, что Шлатт теряется на мгновение. Если честно, даже дольше, чем на мгновение. Если Уилма Отелло, то он совсем не против сегодня побыть для неё юной, наивной и хрупкой Дездемоной. Надеется только, что в их пьесе всё не кончится также дерьмово. Он не хочет быть ни задушенным, ни заколотым, но поцелуи у Уилмы такие страстные, что он мысленно соглашается даже на это. На всё соглашается ради неё одной. Почти хочет, чтобы она была первой и единственной, но предпочитает не заниматься самообманом. Очевидно, что он далеко не первый такой мальчишка в её жизни, и безумно надеется не быть последним.       Судьба мышки стать обедом для кошки. И неважно уже, кто конкретно из них теперь кошка или мышка. Важно, что на вопрос: «Какие две вещи нельзя съесть на завтрак?», — ответ: «Обед и ужин». Важно, что у Уилмы острые плечи, острые коленки, острые ключицы. Важно, что она медленно и нежно ведёт рукой по голой спине. Она целует родинки на его груди, а он совсем не знает, что ему со всем этим делать. Не та это история, которой в тёплый вечер под тёплое пиво будешь хвастаться перед друзьями. Не та история, которой захочется гордиться. Шлатт гладит её длинные волосы, плавно пропускает их сквозь пальцы и смотрит на то, как они снова падают на её плечи. Шлатт гладит её грудь, неумело целует её шею. Уилма позволяет ему это. Уилме нравится игра, нравится новое лицо в зале, нравятся глупые вопросы и жёлтые тюльпаны. Нравится толкнуть Шлатта на матрас и оседлать его. Нравится смотреть на него сверху вниз своими невыносимо тёмными глазами. Красивая птица не его полёта.       Утром она делает два кофе всё в тех же кружках из-под вина и невесомо целует в щёку. Взгляд у неё сытый, слегка ленивый. Шлатт чувствует себя слишком неловко, чтобы вообще что-то говорить. Она спрашивает: «Что одновременно чёрное, белое и розовое по всей поверхности?». Улыбается лукаво и совсем не торопится одеваться. Шлатт бесстыдно скользит взглядом по её телу. Красивая женщина, но далеко не мечта каждого уважающего себя мужчины. Бледная, угловатая; женственная, но не слишком; милая, но не слишком; игривая, но не слишком; скромная, но не слишком. Совершенно любая, но никакая одновременно. Шлатт честно отвечает: «Понятия не имею». Она усмехается в свой кофе и снова поправляет кривую чёлку. Лениво натягивает трусы, лениво потягивается. «Это смущённая зебра, милый. Ты сейчас очень на неё похож».