Храни.

Олег любил молчание. Любил тишину и мягкий шелест листвы под ногами. Любил как звенит цепочка и как, порой, зажигается свеча. Он любил, когда в голове — блаженная пустота, наполненные бесвкусным кремом текучие мысли. Когда ничего не мешается и когда никто не мешает он тоже любил. Хотя, вместе с тем, полный противоречий, Олег любил стоящий перед глазами мыльный образ чего-то. Сущности. Его переполняла двойственность, стала его верной спутницей. Но все же, свободное время ему приятнее было проводить в одиночестве. Или это — вынужденная мера, что уже засела на подсознательном уровне? Шепсу не хотелось разбираться в своих проблемах. Он бросал все на самотёк, отдавал себя на самосуд и обрекал на теплое желание — чужое одобрение. Сначала это была мать. Доказать ей, объясниться бы. А потом… «Меня всегда привлекала работа медиумов.» А потом — черные волосы — смоль на пальцах рассыпается и превращается в полчище гадюк, ползущих по рукам. Но не ядовито, не жалят, окутывают и съедают трепетно, почти жалея о своей трапезе. Потом — доказать грубым подушечкам пальцев свои способности. Юный самоучка — наивно и глупо — а Олегу хотелось. До дрожи в голосе и слабой улыбки в ответ. Мимолетный контакт и — разряд по телу проходится. Гадюки. Получать обратную искренность усмешки, ощущать как Дима вздрагивает — в упоении ждать. — Ты отлично сработал. — Говорит ему, когда уже выходят на улицу. А вокруг — шум автомобилей, обсуждение недавнего испытания, треск ночи, едва заметный блеск мотыльков, что кружатся и исчезают. Вместе с ними исчезали и последние силы. Олег всем телом ощущал скопившуюся усталость. Растеклась от груди до кончиков пальцев истома. И в сиянии полумесяца — открытые широко, узкие глаза, вытянутое лицо и обворожительно растянутые губы. Сотней ударов под дых ощущалась эта похвала. Перехватило дыхание. Словно пытаясь сбежать от своей участи быть убитым змеями, Олег поправляет волосы, закидывает назад пряди, избавляется от дискомфорта. — Остальные тоже неплохо себя показали. Пожимает плечами, на что Дима только едва слышно смеется. Они подходят уже к машине, когда Матвеев ощущается таким трогательным, а его голос заседает в голове до умопомрачения. — Не хочешь пройтись? — Спрашивает, приподнимает аккуратные брови вверх. — Сейчас. — Отходит немного и кричит: — Саша, я своим ходом. Надеясь, что старший его услышит, Олег закидывает сумку на плечо и, хлопнув Диму по лопатке, в слегка приподнятом настроении, шагает в ногу с ним по песчаной дороге. Ночь стоит теплая. Редкое явление апреля. Как и редкое явление его разговорчивости после долгой работы. Обычно Шепс слишком вымотан к вечеру. Единственное его желание — лечь спать. Но, вопреки всем привычкам и чувствам, кроме одного, Олег закуривает сигарету. Терпкий вкус крутится на кончике языка. Вспоминается испытание чернокнижника. Как-то невольно прорывается вопрос: — Ты же сам практиковал. Сложно, наверное. — Не сказал бы. Сложно, но возможно. Он расслаблено прячет руки в карманы и немного ежится. Мерзляк…– мелькает в голове мысль, Олег усмехается ей, –…А выглядит таким неуязвимым. Снимает с себя куртку, быстро, торопливо накидывает на чужие плечи. Такой странный жест нежности, спокойной заботы. Мол, держи мою куртку, сигарету держи и меня тоже держи. Но Олег не собирался вручать всего себя в чужие руки. Куртку — можно. Навязчиво в сознании гудела мысль, что нельзя так просто теряться в Диме. Потом не выберешься. Стоило прислушиваться к прагматичному разуму. Но сейчас, по темной улочке между деревьев, среди песка и по дороге луны, возможно слушать лишь его дыхание. Матвеев словно на секунду выпал из мира, его вдохи и выдохи глубокие, умиротворенные. И только говорит негромкое: «спасибо». — Да брось. — Шепс снова трогает свои волосы, кидает окурок на землю. Молчание прочно связывает. Говорят, что разговоры объединяют людей, но сейчас у Матвеева стойкое чувство, что именно безмолвие склеивает так, что разорвать ни за что не выйдет. Дима краток. В движениях, в словах, в поступках. И не считал необходимостью бессмысленные беседы. Он молчал со многими, но только с единицами ему по-настоящему комфортно блюсти порядок ночи. Некое негласное правило — не тратить время по пусту. Вдруг неприятно зажгло в области шеи, словно терлась о кожу веревка. Да, время и вправду уходило. — Ты как после стычки с Гецати? — Внезапно нарушает тишину Олег. Как он? Дима давно не знал. — Нормально. Повздорили, с кем не бывает. — Да уж. Даже смешно как-то. На ровном месте. Он же думал, что ты шутишь. А ты… Ну, вы хотя бы не убили друг друга. — У меня ж топорик. Матвеев звонко смеется. Олег не может и дальше притворяться, что ему никак. Горло бы себе в кровь разодрать, кричать о том как хорошо, как, черт возьми, приятно в компании Димы просто изредка напоминать о своем присутствии. И он тоже смеется. На лице Матвеева до боли светлые ямочки возникают от улыбки. И на душе легче от режущей теплоты. — Чаще смейся. Тебе идет. — подмечает неловко, шею чешет медиум. — Тебе тоже. — Смотри. — Дима вдруг замер, указывая пальцем во тьму. Олегу пришлось даже прищуриться, чтобы разглядеть предмет, который привлек внимание чернокнижника, но он так и не смог ничего заметить. Ощущая чужое замешательство, Дима терпеливо взял его под локоть. — Знак. И вправду, на песке валялся заржавевший дорожный знак. Видимо, он упал давно и никому попросту не было дела до одиноко лежащего металлолома. Олег глянул на Диму. Они стояли так близко, а меж глаз снова пробежала искорка таинственного азарта. Олег подхватил знак с земли и рассмеялся от абсурда ситуации. Дима включил фонарик на телефоне, а вместе с ним и какую-то совсем уж идиотскую песню. Дальше шли под аккомпанемент своих голосов, держа, точно факел, украденный знак. Олег размахивал им в воздухе, а Дима заливался смехом. — Я так и не понял… Вы чего с ним сцепились. Меня защищал что-ли? — Поинтересовался медиум. — Ага. — Дима вздернул подбородок вверх. Несмотря на его улыбку, Олег знал — не врет. Подсказывало пресловутое чутье. — Несправедливо вышло, вот я и решил отстоять честь. — Свою или мою? — Нашу. Мы же в сговоре. Плетём интрижки. — Точно! — Олег хмыкнул и наигранно ударил себя по лбу. — Ну как я только мог забыть. И снова замолчали. Вышли уже из окружающего их леса на асфальтированную дорогу, остановились у перекрестка. Олегу пришлось несколько секунд постоять, чтобы прийти в себя и только после он поднял взгляд на Диму. Смотрел исподлобья, брови свел к переносице. А Диме все равно. Не чувствует никакой враждебности от Шепса. Да и столько времени проводили вместе, что уже знал наизусть все его привычки. Дима широко улыбается, на тросточку свою опирается, ждет. — Спросить хотел. — Олег горло прочищает, выпрямляется. — Ты же для чего-то мне предложил вместе пойти? Дима ведёт плечами. Так и застревали в горле слова вроде: «хотел пообщаться один на один» или «интересно какой ты». Но ни один из этих ответов не был достаточно хорош. Он зашагал вперед, прорываясь сквозь полумрак. Оглядываться, смотреть на Шепса казалось худшим испытанием в его жизни. Пряди спускались на его щеку, бежали по шее, а по телу Димы — непослушная дрожь. — Можешь не говорить. Все в норме. — Олег мягко приобнимает его за плечо, прижимает к себе, как бы пытаясь успокоить. — Я понимаю. А у Матвеева — ледяное сердце в груди останавливается на мгновение. От его поддержки, от ласки и доброты. Казалось — без повода, ничего не случилось, но Олег все равно невероятно чутко интересуется, лезет прямиком в забытое сердце. Отдавать все лавры его способности было бы грубо. Олег сам по себе — нежность и резкость, выкрученные до максимума. Дима замирает на месте. Смотрит на него со своей этой улыбочкой, глаза — бездонная пропасть. Если мудрецы говорили не смотреть в пустоту или она начнет пялиться в тебя, то они наверняка имели в виду Матвеева. До чего жарко становилось под ребрами, а губ не размыкали, не дышали даже, пока Дима с шумным вздохом не начал: — Потому что хотел тебя поцеловать? Примирился со своей потребностью в густых бровях и смугловатой коже. Сколько уже они играли в кошки-мышки? Сколько раз словить друг друга пытались и все равно — единственной наградой становились общие секреты, сокрытые за благодарными взглядами друг на друга. Олегу хочется написать на песке оду Диме — глупое и романтичное, подростковое желание. Пускай его стихи станут лейтмотивом песен Матвеева, пускай сгорит в запахе лаванды горькое самолюбие и вместе с ним весь мир. Их обнимала луна. Матвеев тревожно подрагивал, руки мягко поднял к предплечьям чужим. Олег не уходит, а значит, думает он, я не облажался. Ему ведь тоже доказать бы, что он силен, что пять лет — тоже цифра внушительная. А звезды тают в темных ресницах, переливается на впалых щеках туманность Андромеды — юношеская, убитая стражаниями надежда. В размышлениях можно находиться вечность. Но Олег не любит шум в голове. Когда анализировать приходится до резкой боли в висках. Он любит…ему нравится сжигать себя в Диме, нравятся его дрожащие губы и его куртка на сильных руках. Потому что нежно и больно, потому что кровь бежит по венам огненная. И сам целует. Наклоняется к губам чернокнижника, кусает нижнюю легко, отрезвляя. Мягкие пальцы льдинками становятся, приводят в чувства тело. От плеч до кончиков ушей веет холодом, а в груди пульсирует жар-птица, крыльями своими режет изнутри, наполняет светлой силой. Дима позволяет Олегу обнять, позволяет больше, чем любому другому спустя столько времени — коснуться, забрать, вернуть втрое больше. А языки сплетаются как языки огня, окутывающие деревянные палочки. Как бокал вина по горлу, так и пальцы Димы обжигают шею. Коснуться, опуститься до самых низменных желаний и навсегда забыть друг о друге. Олег не забыл бы. Если бы любил — любил бы до последнего выдоха. Для него — терновый венец памяти, а Диме — ещё одно сожаление. Пускай об этом будут беспокоится они в будущем, решать все проблемы и ненавидеть, пока под луной рождается светлое пятно счастья, переполняющего донельзя. — И ради этого я столько шел? — Шепотом спрашивает или говорит как факт, без неприязни или неудовольствия. Растекается в очередном сияющем взгляде. Дима чешет в затылке, смеется. — Вроде того. — Ты ужасен, Матвеев. — Олег театрально закатывает глаза. — Я спас твою честь, Шепс. Считай это расплатой. — Безусловно буду. И снова Дима тянется ближе, за край майки хватает и к себе утягивает, в очередной горьковатый поцелуй. Искорки перед глазами затухают, но сердце все ещё трепещет, в горле застрявшее. — Лучше вызывать такси. — Ко мне или к тебе? — Шутливо спрашивает Дима. — Я устал, как псина. Куда ближе? — Ко мне тогда. Ляжешь на диване или во второй комнате. — К себе не пустишь? — Боюсь, что заберёшь моих инкубов. Дима выключает телефон, пропадает освещение и снова их выедает ночь. А Олег все ещё идеально видит лицо чернокнижника перед собой. Очаровательное лицо. Быть может, потому что все это розовое и сладкое светило до сих пор? Но их любовь похожа на эту апрельскую глушь. Ночь, что навсегда запомнится Олегу лучше, чем гребаные «три недели» закончится у Димы дома. С чаем на столе, сигаретой, зажатой в худых пальцах и с желанием никогда не просыпаться.