Баллады барда

      Аякс засыпает, и через мгновение просыпается на исследовательском судне.       Всё остаётся позади — и лютый холод, и назойливое присутствие других людей. Здесь, в безвременье, весь мир принадлежит им двум; связь, что сшивает воедино разные столетия, никем не может быть нарушена, даже ими самими.       Аякс не торопится, выискивая путь из глубин судна на палубу. Бродит по пустым коридорам, словно исследует корабль-призрак, однажды потерянный в районе бермудского треугольника, и так до сих пор не найденный. Наслаждается мигом, зная, что скоро волшебство момента будет прервано.       За бортом — вековые ледники, и тишина звенит, разбиваясь о лёд. Даже шагов не слышно, когда он подходит ближе к Станиславе, что, сложив руки на фальшборте, чуть наклоняется вперёд, вглядываясь в океанскую бездну. Водная гладь остаётся непоколебимой, пока Аякс не останавливается, встав к ней плечом к плечу; бездна раскрывает себя, являя взгляду мокрые спины проплывающих мимо китов.       — Это нарвалы, — объясняет Станислава ему, никогда не приветствуя, — увидеть их — большая удача. Я половину жизни посвятила Арктике, но встретила их всего однажды.       — Ты поэтому всегда такая грустная, когда мы видимся?       Станислава медлит с ответом, не отводя взгляд от океана. Подаётся вперёд сильнее, почти свешиваясь с фальшборта, словно хочет дотянуться до воды, но та даже кончики пальцев не мажет прохладой; даже в этот миг нарвалы остаются для неё недосягаемыми, оставаясь сказочными существами на гранью между мифами и реальностью.       — Неправильно это всё.       Аякс просыпается в своей квартире. А через месяц — кутается в самый теплый пуховик и смотрит, как арктическое солнце переливается на мокрых спинах гренландских китов.       Моряки, матёрые и с обмерзшими усами, с него только усмехаются. Если у самих — до сих пор дух захватывает от встреч с чудесами, таящимися в океанской бездне, то чего про мальчишку, разинувшего рот, говорить? Только и остаётся следить за ним, чтоб того гляди в воду не полез — к ним, да поближе.       — Встретить китов — редкая удача.       — Знаю, — кивает Аякс, взгляда не отводя, — потому вдвойне рад, что всё-таки выбил себе разрешение на участие в экспедиции.       Пока есть цель — будет и упорство.       Один из моряков спрашивает у него:       — А чего ты так увлечён китами? В Арктику не отправляются, просто чтобы посмотреть на них.       — Я связан с человеком, что изучал их. Жалко, что мы так и не увидели нарвалов, но… гренландские меня тоже устраивают.       Может, понимают, какой смысл он вложил в эти слова, а может, просто решили не допытывать больше; оставляют его наедине с океаном, занятые своими делами. Аяксу стоит большого упорства не посмотреть в бок, чтобы лишний не разочаровываться.

***

      Аякс засыпает, и через мгновение просыпается в баре. На стыке между явью и грёзами, где-то вдалеке, играет блюз. В бокале, как маленький кусочек Арктики, прихваченной с собой в качестве сувенира, звякает лёд. Французский 75. Платье, утянутое в талии ремнём. Узкие плечи, укрытые полупрозрачной шалью. Станислава не смотрит на него, отводя взгляд в сторону.       Аякс садится напротив неё.       Он знает, какой на вкус этот коктейль, и как звучит музыка тех времён, потому что это известно Станиславе; Станислава знает, какой на вкус этот коктейль во времена Аякса, потому что он пробовал его из интереса, а в следующую их встречу она заявила ему, что время всё портит, даже алкоголь — не говоря уже о музыке.       А ещё он знает, что Станислава ужасно мерзлявая; она однажды обмолвилась, что её друг считает это побочным эффектом отмороженной во время экспедиций в Арктику человечности.       — Я недавно ездил в экспедицию в Арктику.       — И как?       — Видел гренландских китов.       Станислава молчит, задумчиво прокручивая бокал за тонкую ножку. На окнах бара расходится тонкий, ледяной узор. Станислава тихо вздыхает.       Аякс просыпается в своей квартире. Через час он задумчиво бредёт по улицам ночного города.       Однажды, когда они пересеклись на шве реальности в его столетии, они вдвоём прошлись по этим улицам. Запомнив маршрут, Аякс вновь проходит по нему, застывая на углу, где в тот раз застыла Станислава. Не сказала вслух, но Аякс и сам понимал, что она вспоминала о своём, тянуще-тоскливом, ностальгирующем. Аякс остался безмолвным наблюдателем её воспоминаний. Это город, где она провела большую часть юности — до того, как посвятила себя исследованиям. Когда он проснулся после, были первые заморозки.       Сейчас он чувствует себя так, словно его толкнули через фальшборт и он тонет.       Думал, что если в мелочах отследит каждое воспоминание, посетит каждое место, связанное с ней, если проложит новый шёлковый путь сквозь столетия, по которому к нему провезут облегчение и счастье, то будет проще. Легче.       Но так и не понял, как смириться с тем, что человека, с которым связан душой, он никогда не увидит. Она для него — призрак чужого поколения; разные настолько, что никогда бы не нашли общий язык по-настоящему, и мироздание точно где-то ошиблось, связав их нитью из нержавеющей стали, но Аякс, отчего-то, как дурак из раза в раз пытается поймать хвост падающей кометы.       Как звёзды давно отгорели своё, так и она — мертва уже сотни лет для него.       Он завидует улицам, что помнят её; он завидует местам, что принимали её в гостях. Бездушный камень видел её вживую, дороги вели её на встречи с людьми, что всегда были не им.       Хотел бы спросить у неё, легче ли ей от того, что он для неё — даже не родился. Легче ли это — не видеть намёки на него в своей обыденности, не иметь возможности прикоснуться к чему-то, связанного с ним, сквозь время. Легче ли ей, постоянно смотрящей мимо него, от того, что он для неё — не нечто сакральное, свящённое, как памятник, охраняемый ЮНЕСКО, а просто глупый ребёнок.       Хотел бы спросить, вот только чувствует себя так, словно они, как дети, общаются через стаканчики, соединенными упругой нитью, и если только заикнётся об этом — Бог перережет её.       И тогда он уже точно ничего не узнает.