Баллады барда

      Мико говорит, что нет ничего банальнее встреч в кофейне. По её (крайне авторитетной) статистике — почти что в восьмидесяти процентах современных любовных романах, которые сейчас выпускают, есть как минимум одна подобная сцена. Лини не уверен, зачем ему эта информация, потому что он пишет психологические хорроры, а последняя его история заперта в шатре бродячего цирка-уродов в исторический период, когда людям было не до банальной романтики в кофейнях.       Мико говорит, что сцены, в которых один главный герой обливает чем-то второго, и это становится завязкой их отношений, сорняк в мире современной литературы, который надо выдрать с корнями. Такая сцена есть примерно в шестидесяти семи процентах книг — спасибо великодушной госпоже Яэ Мико за очередную статистику.       Лини знает некоторое количество (и не делает вид, что знает точную статистику, в отличие от тех-кого-не-поминают-всуе) сюжетов, в которых авторы попадают в свои произведения и из-за этого страдают, осознавая, как жестоко всё это время обращались со своими героями, переосмысляя подход к построению сюжета.       Лини смотрит на блестящие черные ботильоны незнакомой девушки перед собой, которую несколько секунд назад случайно облил своим айс-латте, и думает, что лучше бы стал попаданцем в эквилибристку за мгновение до падения с каната. Мертвецам не бывает стыдно. Если, конечно, книга не написана в жанре «мистика».       — Прошу прощения… — Лини бормочет, неуверенный в том, что ещё сказать.       «Простите, я оплачу химчистку»       «Простите, я внезапно потерял связь со вселенной, потому что спал два часа»       «Простите, у вас роскошные кудряшки»       Лини смаргивает подлую сонливость, напавшую на него в момент уязвимости. Улавливает момент, как незнакомка вздыхает и проводит рукой по распущенным волосам. Она не смотрит на него — отводит взгляд в сторону, словно видеть его не хочет, и Лини не может её судить. Ему тоже обидно за этот бежевый свитер, а это даже не его одежда.       В жизни Лини много неловких и глупых ситуаций, от которых никуда не деться. В его двадцать пять ему до сих пор продают энергетики и алкоголь только по паспорту; последняя девушка рассталась с ним из-за того, что не смогла выдержать беспомощный флирт в моменты, когда от него ожидался серьёзный настрой; через неделю крайний срок сдачи черновика его книги, а он не может выдать из себя хоть что-то, что не напоминало бы плохой ИИ со скучными промптом.       Теперь ещё и это.       Нужно по-человечески извиниться. Но когда дело доходит до слов, он внезапно произносит:       — Мы с вами нигде раньше не встречались?       Девушка прекращает попытку спасти свой свитер посредством салфеток, которые ей услужливо дала милая бариста. Смотрит на него прямо — впервые за эту неловкую встречу.       В ней что-то есть. Неуловимая, блеклая привлекательность. Запоминающийся своей серостью образ. Одета дорого, со скромным вкусом, и всё же такую не заметишь в толпе; красота, оттеняемая безликим «но».       Лини уверен, что они где-то виделись уже, но не может вспомнить.       Девушка не облегчает ему загадку; коротко и тихо извинившись таким тоном, словно является причиной всех мировых проблем, она ушла.

***

      Мико говорит, что шанс попасть в авиакатастрофу — один к миллиону. Около девяносто пяти процентов людей, умудрившихся застать поломку самолёта, выживают.       Лини спал два часа за семь дней и ему не помогает даже закинутая внутрь кофеиновая бомба в виде кофе, энергетика и водки; извращённая версия три-в-одном для самых отчаянных. Он был бы не против попасть в тот процент пяти оставшихся людей — это выглядит лучше, чем пытаться закончить хотя бы черновик в срок.       Мико говорит, что девяносто шесть процентов изданных книг становятся макулатурой, которую школьники пачками сдают в рамках акций вроде «спаси планету», четыре процента книг находят свою аудиторию, но только один процент из них становится бестселлером. В год по всему миру издаётся примерно два миллиона книг.       — То есть… — Мико швыряет на стол «Глазами клоуна», и Лини смотрится в обложку, как в зеркало, — шанс попасть в авиакатастрофу и умереть выше, чем написать бестселлер.       Лини подпирает голову кулаком и ему кажется, что с него скоро слезет лицо. Он продолжает сохранять видимое функционирование только за счёт водки. В прищуре глаз, что смотрят на него с обложки, чудится насмешка. В кабинете Мико в издательстве прохладно, пахнет сладким до удушья. Он не уверен, что её странной статистике можно доверять.       — Я не летаю на самолётах.       — Ты и книгу свою не пишешь.       Лини, обычно сохраняя образ лучшего старшего брата, самого приветливого человека в комнате, кокетливой ядерной боеголовки, спорил с Мико возвышенно, между строк, словно показывал неискушенным зрителям фокус. Так, чтобы никто, кроме переподружек-недосоперниц в лице Кокоми и Мидзуки не понял подвоха. Иначе с ней невыносимо находиться в одном помещении. Но сейчас Лини по состоянию ближе к трупам пятилетней давности, и его мозг едва способен генерировать ответы со скоростью зависнувшего компьютера.       Он не способен даже хитрой лисице ответить на колкость, а от него хотят, чтобы он закончил через неделю первый черновик своей книги, от которой есть одно название и целая глава.       На деле для Лини это не проблема. Одержимый собственной идеей и образами, спокойно может на несколько суток забыть об учениях старины Маслоу, полностью отдавшись тексту. Коллеги по несчастью столько раз удивлялись его ужасающей способности запускать руку в бездонный мешок своей креативности и вытаскивать оттуда готовую книгу в нереалистично короткие сроки, что это стало локальной шуткой, которую всегда рассказывали с восхищением и стыдливой завистью.       А теперь он за три месяца не смог выдать и слова. Глупый клоун, у которого закончились трюки и единственное, что ему осталось, это комично упасть на пол и, желательно, никогда уже не подниматься. Опускайте занавес, шоу больше не будет; Гарри Гудини устал и свой легендарный фокус, кажется, так и не доведёт до конца; финита ля комедия, последние титры и т.д., и т.п.       Возможно, Лини просто нужно поспать. Он никогда раньше не был настолько злым, как сейчас — в собственных мыслях.       Возможно, дело не во сне, не в творческом кризисе и не в ретроградном меркурии, а в том, что он очень тяжело расстаётся.       С вещами,       делами,       историями,       людьми       и могилами.       На самом деле Лини благодарен Мико за то, что она его не жалеет. Не нянчиться с ним. Как не нянчилась со своей тётей — сестрой приёмной матери в лице Макото, после смерти которой их маленькая, сомнительная семья моментально разошлась по швам, как дешёвая тряпичная кукла.       Если бы Лини начали жалеть, он бы не заигрывал со смертью от переутомления, а сразу сделал бы контрольный выстрел. Это он должен всех жалеть, он. Он — мировая подушка безопасности, всемирная рубаха, об которую можно вытереть сопли, и не важно, о чём он думает на самом деле. Всё очень просто — за чужими переживаниями не должны проглядываться проблемы Лини, даже если они разрослись в снежный ком размером с родной дом.       Он сам так захотел.       Он не появлялся на пороге «Буфф д’эте» ровно столько же, сколько оплакивают мертвецов — сорок дней. Оставил всё на Линетт и Фремине, хотя в любой ситуации оставался их опорой. Давал себе слово, что всегда будет главной опорой тамошних детишек, как когда-то для него стала показательно-нелюдимая, напускно-строгая Перуэр, но вот не стало Перуэр, и, кажется, заодно не стало и его самого.       И Лини, и Мико — дважды сироты, и уже слишком взрослые, чтобы искать кого-то на роль родителей в спектакле «моя счастливая семья, которой я никогда не знал(а)». Потому Мико возводит вокруг себя своё сказочное, книжное королевство, прячась за тысячей выдуманных историй, а Лини добровольно напросился придворным шутом.       И даже с этим уже не справляется.       Мико всего однажды заговорила с ним о произошедшем, но украдкой, как непослушные дети воруют сладкое из буфета, надеясь, что никто не заметит; Мико умеет в искренность, умеет прямо говорить о том, о чём думает, но забота даётся ей из рук вон плохо. В тот раз она сказала ему:       — Многие авторы используют творчество вместо терапии. Возможно, тебе станет легче, если отключишь голову и включишь ноутбук.       Лини написал первую главу, в которой наивного, неосторожного клоуна, додумавшегося зайти в клетку с тиграми, разорвали на куски, прислал Мико и больше документ с текстом не открывал.       Он благодарен, что она не жалеет его, но это не помогает, пока его сжирает ощущение, что чего-то не хватает.

***

      Мико говорит, что примерно в восьмидесяти процентах современных любовных романах есть минимум одна сцена в кофейне.       Лини не понимает, каким образом это случилось дважды. У Мико определенно имеется авторитетная (фальшивая) статистика и на этот счёт, но сейчас её нет поблизости; есть только Лини, сокративший сон до часа в неделю, (раз)очаровательная незнакомка, и разлитый айс-латте.       Снова.       Он не обвинит девушку, если она посчитает, что он чокнутый сталкер, который преследует её и странными методами привлекает внимание. Мико говорила, что сейчас дарк романсы… нет, ладно, достаточно статистики.       — Это изощрённая месть от издательского дома Яэ?       Лини сначала кажется, что ему послышалось. Он успевает окинуть взглядом вздохнувшую девушку, ещё раз запутаться взглядом в её роскошных кудрях, и только тогда осознаёт, что он действительно знает её. Янтарь раскалывается, выпуская застывшую в нём мысль.       Аннабель Мирабо. Книжный критик. Журналистка. Она несколько раз заходила к ним в издательство по работе, и Мико отправляла его на переговоры вместо себя, потому что он знает, как нравиться молодым, романтичным француженкам.       Только госпожа Мирабо — самая тоскливая и несчастная француженка, которую он видел в своей жизни. Ей словно было всё равно и на его филигранный флирт, и на словесные фокусы, и на ненавязчивые предложения пообщаться в неформальной обстановке. Её интересовал исключительно его литературный текст, словно это — единственная её отрада в жизни, а он не справился даже с такой мелочью.       Аннабель внешне — красавица, одетая с иголочки, Аннабель в разговоре — человек, чьи духи запомнятся сильнее, чем сам диалог; при этом язык рецензий — аккуратный остро заточенный нож, которыми она вспарывает все швы на плохо заштопанных сюжетных дырах. Она — скромное воплощение молодой Сьюзи Менкес для современных писателей, готовых разрыдаться от любого замечания по поводу их рукописей, над которыми они проливали пот, кровь и сопли ночами, и всё равно остались неспособны удивить ту, что препарирует текст со скрупулезностью энтомолога, вскрывающего блоху.       Когда она писала рецензию на последнюю вышедшую книгу Лини, она раскритиковала то, что он, поставивший себе грандиозную задачу удивлять читателей с каждой главой, совершенно не умеет работать с ритмом текста, забывает о важности расстановки акцентов в главах. И Лини (честно) запомнил её не из-за того, что злопамятный — в отличие от Мико.       Лини просто сказал себе, что в следующий раз — обязательно прыгнет выше головы и напишет такую историю, что заставит ахнуть даже самых стойких рецензентов.       Возможно, теперь ему стоит сменить профессию.       Он облил книжного критика, что сотрудничает с их издательством.       Дважды.       Ему нужно хотя бы извиниться. Хотя бы в этот раз. Но он снова в последний момент подменяет искренность шутками:       — Мико более изобретательна в расправе над критиками. В нашем случае это скорее неловкий жест внимания, если позволите.       Аннабель, что в этот момент доставала из сумочки пачку салфеток, не рассмеялась, лишь неуловимо нахмурилась. Слишком хмурая, слишком серьёзная, пока он привык решать все проблемы шутками и заигрываниями. Выдерживает молчание не дольше пары секунд:       — Вам настолько не нравятся мои работы, что даже говорить со мной не хотите?       — Я никогда не говорила, что они мне не нравятся.       Лини удивленно моргает. Внутри, словно искрящаяся гирлянда, всё загорается; начал диалог шутки ради, просто чтобы сбросить с себя неловкость, а она ему внезапно ответила. Потому, избавившись от уже бесполезного стаканчика, Лини выходит следом за ней на улицу, не отстаёт.       — Критики флиртуют исключительно через критику?       Лини смотрит, как Аннабель неуютно ведёт плечами. Возможно, она чувствует себя глупо из-за очередного испачканного свитера. Возможно, из-за того, что Лини находится к ней ближе, чем на пять миль. Угадывать причины можно до бесконечности. К счастью, у Лини есть немного времени, чтобы сгладить образовавшееся недоразумение. Сейчас он опаздывает лишь на ежедневные причитания Мико над ухом из-за того, что он так ничего и не написал. Ничего страшного. У неё целый отдел незадачливых писателей, пусть сделает обход своих владений и со всех остальных соберёт дань в виде потраченных на неё нерв, слёз и букв.       — Мне нравятся ваши истории, — она игнорирует часть про флирт, бросает на него взгляд украдкой, — они самобытные и интригующие, несмотря на небольшие огрехи. Но им не хватает глубины.       Лини замирает — даже не дойдя до светофора, горящего красным. Он спокойно относится к критике, считая её своим главным союзником на поле битвы с пустым вордовским листом, но. но. но.       — Я бы послушал детали. За глубину меня ещё ни разу не упрекали. Может, у вас претензии и к затронутым остросоциальным темам? Они недостаточно острые? Мне нужно заточить их настолько, чтобы можно было физически поранить читателей?       Если бы Лини платили евро за каждый озадаченный взгляд Аннабель в его сторону, он бы не стал миллиардером, но у него уже было бы четыре евро. Не то, чем стоит гордиться, но сумма не двузначная, значит, можно продолжать.       Аннабель, которую Лини нагоняет на светофоре, говорит отстранённо, словно и не с ним:       — Дело ведь не только в слоге или поднятых темах. Дело в том, что вы, несмотря на всю откровенность сюжета, ходите вокруг да около переживаний и сомнений персонажей, словно боитесь притронуться к ним всерьёз. Возможно, боитесь искренности.       — Как и вы сейчас. Прямо в разговоре со мной. Верно?       Аннабель низко опускает голову, отгораживаясь от него. Лини замечает и то, как она нервно сжимает ремешок сумки, и как пытается скрыть лицо за копной густых кудрей, пропуская момент, когда красный переходит в зелёный.       Это даже забавно — человек, способный написать самую честную, колючую критику, не может посмотреть ему в глаза. Не чувствует себя способной на откровенность, если вокруг нет брони из твёрдой книжной обложки.       И, если честно, он понимает это чувство.

***

      Через неделю анонсируют новую книгу Лини — что-то про встречу в кофейне и опрокинутый на бежевый свитер айс-латте. Говорят, Мико плакала, когда прочитала первый черновик, и явно не от смеха, но Лини уже это не особенно-то и заботит.