Господин моего сердца

Ватикан. Италия. 1201 год

      Апостольский дворец в папском государстве Ватикан раскинулся широким полукругом вокруг мощёной площади святого Петра. Строгие колонны ровными рядами уходят ввысь, подпирая каменные стены величественного дворца. Внутри — столь же величественно и сумрачно. От каменных стен гулко отражается каждый шаг рыцаря, приближающий его к Папе, что восседает на резном троне. Вид его — уставший и посеревший: путь сюда был долгим и трудным.  Можно было позволить себе отдохнуть, но не сейчас, когда он столь близок к цели.       Рыцарь преклоняет колено. Его кольчуга глухо звенит коваными кольцами. Шлем, испещрённый неровными следами клинков, прижат к груди. На нём нет вышитых гербов, и пальцы его, сжимающие рукоять меча, грубы и мозолисты. Он склоняет голову перед Главой Святой Церкви,  и высокий луч солнца, проходящий сквозь витражное окно под самым потолком падает на его волосы, что белыми короткими прядями свисают на лицо.       — Сын мой, верно ли нам передано твоё видение? Мы хотим услышать сие божественное провидение из твоих уст, — голос мужчины выдаёт его молодость, а облачение — высокое положение.       — Отче, — рыцарь поднимает лицо, чёрными глазами впиваясь в Папу. — Я видел крест в огне и башню за ней. Видел колышущееся море крови, что омывало подножие креста. Видел красный полумесяц, перекрывший солнце. Я слышал голос… Божественный голос.       Все замирают, внемля его глубокому, хриплому голосу  с мягким германским акцентом: даже пламя свечи перестаёт дрожать под дуновением воздуха.       — Что… Что велел голос божий?       — «Сия башня — моя крепость. Сгорит она — сгорит и мой крест. Приди и освободи меня», — вот, что я слышал, Отче, от голоса, подобного божественному.       Папа выдыхает. Он доволен тем, что слышит: он хотел слышать эти слова.       — Этого хочет Бог! Посему быть такому! Давно сердце наше кровью обливается за Землю Святую, за Гроб Господень. Настало время народу моему взять Крест. Сын мой, — обращается Папа к рыцарю, всё ещё коленопреклонённому перед ним, — готов ли ты взять Крест из рук моих и стать первым, что отвагой и доблестью, огнём и мечом освободит Святую Землю из рук нечестивцев?       — Готов, Отец мой.       — Мы объявим всему христианскому миру о начале нового похода. Призовём каждого взять Крест, даруя им взамен отпущение всех грехов. Пусть каждый, кто встанет в войско пилигримом будет освобождён от любых налогов и поборов. Клирикам моим и прелатам объявить о всеобщем перемирии во всех христианских государствах — мир здесь, война там! Тебе же, сын мой, предстоит выполнить важную миссию: донести сию благую весть и волю нашу до королей и правителей христианских и возглавить войско пилигримов.       — Отче, мой конунг… Король Монферратский возглавит поход. Благословите, Отче, на путь крестовый. Не пожалею ни жизни, ни души во имя Бога своего.       — Аминь. Да будет так!       — Отче… та башня, что была в моём видении, я знаю, где она… Я видел её. Господь повелел мне освободить её.       — И где же сия башня, что указал тебе Господь?       — В Фессалоники. Я должен вернуться туда.       — В путь, сын мой! В помощь тебе выделим и войска, и серебро. Видение твоё — божественное знамение, и да сбудется воля Его. Аминь.

*

      Усталые ноги не чувствуют каменных плит под собой. Колени рыцаря — этого сильного мужчины, мужественного и храброго —  дрожат, но точно не от страха — от невероятного облегчения, что всё получилось… Он сделал всё!       Рыцарь не помнит дороги, что ведёт его на площадь, не помнит лиц в монашеских одеждах, что встречаются ему на пути. И лишь когда видит своих воинов, ожидающих на площади, выдыхает: судорожно, глубоко, с улыбкой на губах.       — Мой господин? — перед ним склоняется его верный оруженосец, преданный друг и соратник. Зелёные глаза смотрят выжидающе из-под чёрных прядей, нависших над лбом, мозолистые руки сжимают рукоять меча побелевшими пальцами.       — Немедленно отправляемся в путь! Эта проклятая башня будет стёрта с лица земли, а её обитателей перережем всех до единого!       Громогласный клич воинов проносится над площадью, клинки мечей сияют в свете солнца, выражая нетерпеливую радость и азарт от слов господина.       — Мы освободим его, Вульф, — тише добавляет беловолосый рыцарь, чуть склонившись к оруженосцу, крепко сжимая его плечо. — И я заберу его с собой. Мой принц будет освобождён, а землю эту я выжгу огнём и пеплом положу у его ног.       — Да, мой господин! Огнём, что затушим их же кровью! — оскал зеленоглазого, что рык волка, вышедшего на охоту.              — Вы позволите мне лично перегрызть ей горло, мой господин? — и огонь в сощуренных глазах заставляет самого рыцаря скулить в нетерпении.       — Я отдам её тебе на съедение, Вульф. Ты и твои воины получите эту шлюху, герцогиню Веронскую.       Клич, больше похожий на рычание, проносится над их головами, пугая молодых монахов в тёмных сутанах, заставляя их прятаться под сводами Апостольского дворца. Грузный топот коней, от которого земля дрожит, смешивается с лязгом металла доспехов и оружия. Люди испуганно шарахаются по сторонам. Дворовые собаки скалятся, рыча и бросаясь под ноги лошадям, но и они позорно скулят, отползая в пыли от несущейся кавалькады.       За спиной у крестоносца теперь не горстка воинов, а отряды наёмников и рыцарей, всем своим суровым видом показывающих: они несут возмездие во имя Господа. На спине у господина нашитый крест, на плечах — ангел и демон, в груди — огонь. И ничто не остановит его на пути к Нему!