Господин моего сердца

      

Крепость Казале. Монферрато. 1201г

      Долина Савойя расстилается перед глазами рыцаря, когда сумрак уже опускается на её пологие холмы. Солнце забирает с собой свой последний луч, окончательно сдавая власть ночи. У самого горизонта вечнозелёный лес, который Белый рыцарь знает как свои пять пальцев, а перед ним — ненавистная им всей душой крепость. Он ненавидит это место, но и жить без него не может.       Рыцарь ушёл отсюда давно… Ушёл, чтобы вернуться. И вот он снова здесь. Сердце сурового мужчины, что очерствело в боях, почернело от крови, окаменело от бесконечной жестокости, бьётся теперь сильно, громко, одним именем.       — Мой господин, мы у цели. Эта проклятая башня будет разрушена сегодня же ночью.       — Да, Вульф, сегодня, — голос рыцаря охрип от пыли и усталости.       Их дорога заняла два месяца. Позади — тысячи вёрст Сиены, Тосканы, Фераррии, сотни городов и крепостей, деревушек, пригородов, и в каждом рыцарь увлекал за собой десятки людей — кого речами о прощении Божьем, кого звоном монет. И все они шли за ним, как верные псы за господином, ибо в силе и власти Белого рыцаря ни у кого не было сомнений. Теперь у него не отряд — войско.       Взгляд мужчины падает на тёмное сукно, скрывающее массивную шкатулку из слоновой кости, и на группу священников с оружием в руках, облачённых, как воины. Лишь сутана под доспехами говорит об их принадлежности к духовному ордену.       — Выступаем. Стенобитные орудия вперёд, — голос мужчины, отдающего приказы, громок и твёрд. — Пробьём западную сторону, там проход в башню. Вы создадите видимость осады главных ворот, а я поведу в обход. Ударим с двух сторон.       — Да, мой господин!       Тот, кого назвали Вульфом, сам передаёт указы по цепочке.       — Зажечь костры к северу от нас, — голос рыцаря гремит ещё выше. — Пусть герцогиня Веронская увидит, какое войско под её крепостью стоит! Не жалеть никого! Камня на камне не оставить! Веронскую шлюху и её ублюдка взять живыми! Режьте и убивайте клинками, кромсайте и протыкайте копьями, рвите зубами и ногтями! Божья благодать ждёт вас в той башне! На штурм!

*

      Лучина скоро догорит, и его комната снова погрузится во мрак. Тонкими пальцами юноша пытается отщипнуть от короткого полена хоть щепку, что продлила бы сумрачный свет, но дерево, словно камень, — твёрдое, и всё, что ему удаётся — исцарапать кончики в кровь, занозя тонкую бледную кожу. Свечей ему не выдают уже давно и только по одному в день. Чернила давно закончились, а пергамент стал такой же редкостью, как и свеча.       Последние два года были самыми тяжелыми с тех пор, как родился его младший брат. Отец забыл о нём с того времени, а после, как слёг от подагры, ни разу не призывал к себе, не упоминал его имени. Мачеха, что до рождения сына была более милостивой, стала нетерпеливой, вконец раскрыв своё истинное лицо. Он заперт в этой крепости уже четырнадцать лет, с тех пор, как ему самому исполнилось десять, а в самой башне — два года. Полгода назад юноша похоронил своего отца… Точнее, хоронили другие люди, а он смотрел из окна башни и плакал, прощаясь с родным человеком, пусть и ставшим ему чужим в последние годы.       Лучина догорела. Темнота окутала его. Тлеющее полено не даёт ни света, ни тепла. Юноша привычно расстилает старое шерстяное одеяло поближе к камину: здесь меньше сквозняков, да и запах дыма лучше, чем запах сырости, холода, одиночества.       О, как он одинок! Как давно он не слышит человеческого голоса! Как давно никто не называет его имени… Всё, что ему остаётся — это вспоминать, как глубокий и бархатный голос мужчины с хриплым германским акцентом пробирал до мурашек, обращаясь к нему «майн конунг», говоря тихо и робко «мой принц».       Воспоминания о нём не покидают юношу ни днём, ни ночью. Его рыцарь, его верный страж и воин, был изгнан из крепости, словно безродная собака, после стольких лет преданной службы. Он был единственным, от кого юноша видел заботу и тепло. Но порой ему казалось, что в глубине чёрных глаз мужчины он видел нечто большее, чем преданность слуги, большее, чем просто беспокойство. Он видел волнение сердца!       Он помнит, как прощался со своим рыцарем. Помнит его хриплые клятвы, что произносил, приклонив колено, помнит злые слёзы из глаз от собственной беспомощности, помнит поцелуй горячих, сухих губ, опаливший его руку.       — Я вернусь! Вернусь за Вами, мой принц! И весь мир ляжет пеплом у Ваших ног!       — Я буду ждать, — шептал он тогда в ответ, как и сейчас шепчет в темноту холодной комнаты.       Каменные плиты с вечными сквозняками и сыростью поглощают тихий вздох. Глаза юноши устремлены на тлеющий уголёк, словно в глаза своего рыцаря. И вдруг он замечает, что уголёк разгорается всё сильнее, излучая странный красноватый свет. Красная тень расползается по стене ввысь, тень пульсирует, то загораясь, то затухая, издаёт шум, скрежет, перерастая в отдалённый человеческий гомон. Юноша вскакивает, понимая, что тень отбрасывается от единственного окна в комнате, и взволнованно идёт к нему.       Сотни костров горят под стенами крепости! И разгораются всё ярче и ярче. Их алый свет покрывает теперь и его лицо, искажённое страхом и радостью одновременно. Внизу разворачивается баталия: скрипят ворота, камень грохочет, земля содрогается. Воины, кони, колёса, крики, грохот, — всё в считанные минуты смешалось в один общий яростный гул. Мощный толчок и вибрация дают юноше понять, что стена крепости пробита. Ещё один удар — с потолка посыпалась каменная крошка; человеческая река, поблёскивающая пламенем костров и факелов, лавиной затекает в крепость.       Лязг мечей и искры от сражений не спутаешь ни с чем. Юноша понимает: внизу идёт страшная битва. Но он так счастлив, что из сияющих глаз по щекам стекают слёзы, а на губах расплывается улыбка, готовая в любой момент сорваться в истеричный смех.       Его рыцарь вернулся за ним!

Сарты. Франция. 1202 год

      Рёв толпы оглушительной волной проносится над головами собравшихся вокруг импровизированной арены. Высокие трибуны, для удобства прекрасных дам и судей, были поставлены задолго до самого турнира. Огромные шатры, где готовились рыцари в окружении сразу нескольких оруженосцев, покрыты знамёнами в цвет их родового герба. Ржание коней вперемешку с людскими криками, смехом, лаем собак и лязгом металла создавало будоражащее ощущение грандиозного праздника мужской силы и доблести.       Взгляды всех без исключения привлекал особый шатёр — из белого плотного сукна, расшитый амурами и стрелами, лентами и цветами — это был шатёр «дамы сердца», королевы турнира, которую предстояло выбрать рыцарю-победителю. И нужно ли говорить, как горят глаза прекрасных дам, когда они смотрят на сей почётный шатёр «королевы»?       Жонглёры расхаживают меж трибун и зрителей, развлекая их своими выступлениями, трубадуры распевают на красивый лад истории о доблестных рыцарях прошлых лет. Даже поглотители огня из далёких восточных стран манят зрителей своими яркими нарядами и выступлениями. Вся эта охающая и ахающая одним общим гулом толпа ждёт одного — невероятного зрелища рыцарских поединков.       — Я хочу пожелать удачи моему возлюбленному, — Вивьен поддаётся всеобщему азарту и ликованию.       — О-о-о, Вив! — Этьен горестно выдыхает.       — Мои объятие и поцелуй вселят в него уверенность, придадут сил! Я знаю, он лучший!       — Святая Дева Мария, прости его прегрешения…       — Советую и тебе сделать то же самое с графом Райли, мой друг.       Этьен распахивает глаза в полном изумлении.       — Обнять и… поцеловать? — шокировано выдыхает юноша.       Молодой герцог сгибается в хохоте:       — Можно и так, но я вообще-то предлагал пожелать удачи, — и утягивает смущённого донельзя юношу за собой.

*

      Генри стоит перед входом в шатёр, слабо улыбаясь уголками тонких губ двум прекрасным юношам, один из которых явно смущён. Коротко поздоровавшись, Вивьен ныряет в сумрак шатра, где его ждёт Рене — Генри вновь устраивает им свидание.       Этьен всё ещё сконфужен, и неловкий поклон, после которого юноша стремительно отворачивается, выдаёт его с головой. Но всё же приличия берут вверх:       — Граф, я хотел пожелать Вам удачи… и победы на турнире.       — Благодарю, граф. Ваше пожелание прибавит мне сил и уверенности, — легко кланяется мужчина, прижимая шлем к груди.       Юноша смотрит резко, хочет засмеяться.       — Вив сказал то же самое. Я искренне желаю Вам победы, Генри. И прошу Вас называть меня по имени, — улыбается он, глядя в чёрные, взволнованные глаза мужчины.       — Этьен… — впервые он так открыто может шептать его имя. Не верится, что это происходит наяву.       — Мы с Майклом будем болеть за Вас. Вы ведь допустите Вашего сына к зрительным трибунам? Обещаю, я буду стоять рядом с ним.       — Непременно. Благодарю, Этьен, — имя любимого так легко слетает с губ мужчины, заставляя сердце сжиматься от невероятного тепла.       До их слуха доносятся тихие перешёптывания и вздохи, отчётливые звуки поцелуев, на что Генри прокашливается, сильнее сжимая шлем, а Этьен закатывает глаза, хоть и улыбается широко.       — Ей-богу, я не понимаю своего друга, — обречённо выдыхает юноша, глядя в сторону. — Не понимаю этого чувства, и вряд ли когда-нибудь пойму, — тихо смеётся Этьен, пытаясь скрыть смущение. — Но я люблю Вивьена самой искренней братской любовью, и для меня его счастье важнее всего. Поэтому, если он счастлив… Кхм! …с мужчиной, я с этим смирюсь. Только вот вы, милорд, почему вы так легко смирились с выбором вашего кузена? И не просто смирились, а поддерживаете его всегда, даже когда покойный герцог Анжуйский угрожал расправой!       — Может быть, потому, что я тоже люблю, — без раздумий отвечает мужчина, смотря на юношу, и заметив его вытягивающееся в удивлении лицо, спешно добавляет: — Вивьена… самой искренней братской любовью и тоже смирился с его выбором?       Ответ явно не устраивает юношу, и он снова прячет смущённый взгляд. А после кланяется и уходит к трибунам в сопровождении слуги.

*

      Трубы рассекают воздух медным звоном, а главный судья и герольд турнира выходят на центр ристалища. На почетных местах сидят знатные дворяне, а в самом центре, на импровизированных тронах, восседают два короля — Людовик Французский и Александр Монферратский, которых шумно приветствуют и зрители, и рыцари.       Рядом с болезненно-бледным Людовиком Александр смотрится невероятно свежо и неотразимо. Белое лицо без изъянов, округлый идеальный нос, острый подбородок и высокие скулы, прямые брови над миндалевидными глазами… Их прозрачный карий цвет золотится от солнечных лучей. Губы его — идеально очерченные, чувственные, алые, словно король испачкал их вишнёвым соком. Он величественно и приветливо машет изящной рукой, мягкой улыбкой отвечая на поклоны. За королём, как всегда, стоит беловолосый рыцарь, чей исполинский рост и широту плеч невозможно спрятать даже за двойным троном. Его взгляд, кусачий и цепкий, касается каждого, кто подходил к монарху, преклоняя колени перед ним.       Каждый из доблестных рыцарей приветствует своего короля и почётного гостя, подъезжая к трибуне с открытым лицом, без шлема. Внимание Белого рыцаря привлёк один из дворян на неспокойно гарцующем скакуне с родовым гербом Гасконии, глаз не спускающий с Александра. Гасконский рыцарь склонился перед королём Франции, прижимая кольчужный шлем с пышными лебяжьими перьями.       — Почтение королю Франции, Аквитании, Гасконии и Пуатье, — высоким голосом, немного самоуверенно, говорит он, а после надевает шлем, давая понять, что своё приветствие он закончил.       Герольд турнира тихо намекает гасконцу о приветствии короля Монферратского, на что тот громко заявляет:       — Я вижу здесь только одного короля…       Сидящие на трибунах зрители и рыцари, смотрят недоуменно. Мужчина продолжает:       — …истинного короля — Людовика! А Монферратский… Моя лошадь и то породистее этого безземельного короля. Я Бернат I Гильом, граф Санс, рыцарь в четвёртом поколении, не склоню головы перед безродным чужеземцем.       Ропот проносится среди зрителей — немногие знают, что у короля Фессалоники нет своего королевства, но многим хватает такта и воспитанности не проявлять неуважение к монаршему гостю. Этьен, что стал свидетелем этой возмутительной сцены находясь среди зрителей, слышит, как перешёптываются тихо меж собой люди. «Безземельный… Изгнанный король…», — звучит отовсюду. Юноша смотрит на побледневшего мужчину с тонкой золотой тиарой-короной на голове, на его вмиг опечалившееся прекрасное лицо. Ни гнева, ни возмущения — лишь странная покорность перед грубыми словами гасконского рыцаря.       Этьен возмущён больше, чем сам король, и с удовольствием надавал бы хлёстких пощёчин этому мерзавцу. Но тут юноша замечает, как Белый рыцарь за спиной короля медленно склоняется, подбирая королевскую мантию, будто хочет её поправить, хоть особой нужды и не было. Мужчина накрывает широким концом плаща руку на подлокотнике тронного кресла, и Этьен готов поклясться, что под мантией рыцарь сжимает руку короля. Тот вздрагивает легко и выдыхает судорожно, вполоборота смотря на рыцаря из-под ресниц. Юному графу показалось, что он подсмотрел сейчас за чем-то очень сокровенным, личным, тем, что связывает только этих двоих, и странная боль поселилась в сердце за этого прекрасного и почему-то несчастного короля.       — Этьен? Тебе нельзя доверить ребёнка! Майкл бегает среди рыцарей. Я приказал привести его к нам.       — Ох, прости Виви! Тут такое… — и юноша в самых возмущённо-ярких эмоциях рассказал о случившемся.       — Что за низость?! Как благородный рыцарь мог позволить себе такое по отношению пусть и безземельному, но всё же королю?!       — Так правителю Фессалоники на самом деле не принадлежат эти земли? — хоть Этьен и слышал перешёптывания, но всё же не верил.       — Увы, да. Я, правда, не всё знаю… Только то, что его сместил брат, которому всего лишь два года от роду, а сам Александр был заточён в башню под стражу.       — Святая Дева, кто же так с ним?       — Говорят, собственный отец. Но ещё поговаривают, что это — дело рук мачехи, потому как двухгодовалый король — от второго брака.       — Мне так жаль его. Он так красив, словно ангел. Как можно поступать так с таким… прекрасным и милым человеком?       — Откуда ты знаешь, что он прекрасный и милый человек? — улыбается Вивьен, очередной раз умиляясь с наивности друга.       — Ты посмотри на него, Вив! Король так красив! Разве может быть плохим столь гармонично прекрасный человек?       — Никогда не суди человека по лицу. Внутри он может оказаться совсем другим: злым, мстительным, жадным или кровожадным. Вот ты, например, судишь о Генри лишь по его холодности и отчуждённости, немногословности и некоторой скрытности, и ни разу не попытался понять его, заглянув в душу, поговорить с ним просто, без церемоний. А ведь он может оказаться столь же прекрасен внутри, как прекрасен снаружи тот король.       — Вив, порой кажется, что ты мне его сватаешь, расхваливая, какой он завидный жених и великолепный мужчина. Но, уверяю тебя, ничего не получится. Ни у тебя, ни у твоего Рене. Граф Райли был женат, у него есть сын от женщины, и я никогда не замечал, чтобы он страдал греховным влечением.       — Ты кого угодно доведёшь до греха, мой прекрасный друг. Да простят меня небеса, но ты краше ангелов.       — Но точно не герцога Норфолка, — уверенно произносит юноша, стараясь не вспоминать, как Генри целовал ему руку. — Вив, мы можем пригласить Его величество Александра в Анжу? — вновь возвращается к прекрасному и печальному королю Монферратскому Этьен.       — Я и сам об этом думал.       — Благодарю. Мне стало спокойнее, — Этьен ярко улыбается своему другу.       В это время под звуки труб на ристалище выехали все участники турнира. А когда юноши заметили стоящего вне поля гасконца, что рвёт и мечет перед лицом герольда, громко ругаясь и размахивая гербовыми грамотами, они поняли, что рыцарь удалён с ристалища за неподобающее поведение по отношению к королю.       — Поделом мерзавцу, — в сердцах вскрикивает Этьен, поддерживаемый гудящей толпой.

*

      Сражение на булавах — излюбленное игрище сильных и храбрых мужчин. Треск и глухие удары орудий разносились над ристалищем, как крики неутихающей толпы. Рыцарь выбывал из поединка, если его щит был полностью разбит, а сам он — повержен на землю. Дорогостоящие латы из стали гнулись под ударами, деревянные щиты с металлическими пластинами разлетались в щепки, рыцари покидали поле один за другим, а толпа ещё более неистовствовала. Каждый удар булавы или топора приветствовался таким дружным оханьем, словно людьми кто-то командовал.       Майкл подбежал к Этьену и Вивьену, по-детски размахивая руками и улыбаясь лучезарно, обнял обоих юношей сразу.       — Папа сейчас будет сражаться! Он выйдет на ристалище!       Взгляды всех троих устремляются на импровизированный ринг.       Фигуру графа Райли невозможно не узнать. Хоть ростом он ниже, чем Рене, статью и широтой плеч мужчина не уступает. Его крепкое жилистое тело под стёганым кожаным доспехом чёрного цвета двигается методично и резко. Его щит ни разу не был пробит — столь ловко уворачивался Чёрный рыцарь, — а булава опускалась на противника с такой скоростью и силой, что ни у кого не было шанса устоять, не то что у Рене.       Бой завершился в считанные минуты. Противник повержен, судья объявляет победителем графа Норфолка. Генри стаскивает кольчужный капюшон, подставляя под палящее солнце взмокшие чёрные пряди. Дыхание его сбито, но больше из-за жары, чем от усталости. Мужчина слышит радостные крики сына и, выхватывая его личико из толпы, видит рядом любимое, прекрасное, ярко улыбающееся лицо. Вновь дыхание сбивается, и сердце замирает на доли секунды, чтобы потом пуститься в бешеный пляс, да так, что ни кожаный доспех, ни металл колец не могут скрыть его грохота. Слова, засевшие в голове Генри становятся всё громче: «Либо молчишь до конца своих дней, либо говоришь об этом… да так, чтоб весь мир услышал».       Лёгкий поклон мужчины и короткий ответный кивок юноши — казалось бы, ничего не значащие жесты. Но для Генри это словно благословение небес, знак судьбы… И он его принимает.

*

      Турнир плавно перетекает к другому ристалищу, где стрелки из лука будут состязаться в меткости. Здесь нет бешеного рёва толпы и громких криков. Сосредоточенные на стрельбе участники слышат лишь приглушённые вскрики одобрения меткости или сожаления при промахе. И Этьен, и Вивьен играючи превосходят соперников по количеству стрел в мишенях.       Юноша невероятен, просто восхитителен в плотно обтягивающем кожаном жилете до бёдер и нежно-голубой рубашке из тонкого льна, с лентами, охватывающими изящные запястья. Светлые густые пряди мягкими волнами обрамляют дивное лицо Этьена, прекрасного в своей молодости и красоте. Лёгкая улыбка не сходит с полных, чувственных губ, длинные ресницы слегка дрожат, когда упругая тетива касается мягкой щеки, глаза сияют льдисто-голубым светом при каждом новом попадании в мишень. После очередной победы он склоняется перед сидящими в резных креслах королями.       — Моё почтение монсеньорам Людовику и Александру, — юноша с яркой улыбкой смотрит на Монферратского.       — Мы восхищены вашим умением в стрельбе из лука, граф Блуа, и желаем вам победы, — французский король улыбается слабо, видно, что он уже утомлён присутствием на турнире.       Александр бодр и слегка взбудоражен. Он уже позабыл о неприятном для него инциденте и наслаждался великолепным праздником, который устроил для них Генрих Шампанский.       — Столь милое и юное создание, а владеет смертельным оружием. Словно прекрасный древний бог Аполлон: так красив и опасен.       — Благодарю, Ваше Величество, я польщён похвалой от столь высокородного гостя. Но все моё умение — не более, чем заслуга моего друга, герцога Анжуйского Блез Вивьена.       — Могу я увидеть столь искусного мастера, что выучил достойного ученика?       Александр также мило улыбается, когда перед ним склонился молодой герцог.       — Моё почтение, монсеньор Монферратский, — Вивьен смотрит на короля и понимает, что вблизи тот ещё красивее. Он буквально очарован им.       — Герцог Анжуйский, наш дорогой брат и верный подданный. Мы очень дорожим им, — французский король пристально смотрит на кузена, взглядом напоминая о состоявшемся накануне разговоре.       — Так же, как и я дорожу своими близкими людьми, мой король, — смело заявляет Вивьен. — Монсеньор Александр, позвольте выразить моё глубочайшее почтение и заинтересованность Вашей почётной миссией — нести крест Папы в столь значимый поход. Движимый сердечным зовом, я не могу не остаться в стороне от важного события, поэтому позвольте мне предложить вам, монсеньор, сделать Анжу своей временной резиденцией, пока готовится сам поход. Мой родовой замок к Вашим услугам. Уверяю, что вы и ваша свита будете устроены самым лучшим образом, — Вивьен выпаливает всё на одном дыхании, не дав опомниться ни себе, ни Людовику.       Александр смотрит с непонимающей улыбкой и переводит взгляд на французского короля, что, казалось, ожил от столь пламенной речи кузена.       — Б-благодарю, герцог Блез. Думаю… это будет возможным. Да, я приму ваше приглашение.       Победная улыбка красуется на прелестном личике Вивьена ещё долго. Все присутствовавшие при этом разговоре тихо перешёптываются, и большинство — неодобрительно. Этьен не выдерживает и тихо шипит на друга:       — Королевской резиденцией? Виви, ты серьёзно на это пойдёшь? Сделаешь Анжу доменом иноземного короля?       — Временным. А что здесь такого? Ты сам просил пригласить короля в Анжу.       — Пригласить, а не устраивать королевский двор! Вив, ты понимаешь на что идёшь? Ты предлагаешь чужеземному правителю образовать у себя королевский двор, где он может издавать указы и создавать войско… и даже деньги может печатать! Ты понимаешь, что можешь навлечь этим гнев своего короля?       — Да. Понимаю. Возможно, даже именно этого и хочу.       — Что происходит, Вив? Что ты задумал? — Этьен судорожно хватает его за запястье, чтобы остановить друга, и смотрит совершенно серьёзно.       — Ничего, — после некоторой паузы отвечает Вивьен, — тебе не нужно ни о чём волноваться. Идём, нас ждут у мишеней.       Как ни странно, но соперником герцога оказался Генри, а соперником Этьена — зеленоглазый воин из свиты короля Монферратского. Рыцари встают на свои позиции, готовясь к поражению целей. Вивьен заметно нервничает, и Генри смотрит на друга обеспокоено.       — Вив? Я вижу, что ты не в порядке. Это связано с Этьеном?       — Нет, Генри, не волнуйся, — тихо отвечает юноша, неудачно выпустив стрелу. — С ним всё в порядке, — выдыхает он, понимая, что состязание он сегодня не выиграет. Но даже если бы его душевное равновесие было в порядке, Вивьен знает: Генри — сильный соперник, и его не переиграть.       — Рене? — снова беспокоится мужчина. Его рука ни разу не дрогнула, а стрелы летят точно в цель.       — Король хочет разлучить нас, отправить в крестовый поход! Я не позволю… не позволю этого никогда! Больше он меня не покинет!       — Вив, успокойся. Здесь слишком много людей. Мы позже поговорим.       — Хватит разговоров, Генри. Рене останется со мной! Даже тебе я не позволю его забрать.       — Я и не собирался. Только будь осторожнее, прошу. Не принимай необдуманных решений.       — Чтобы, как ты… всю жизнь мучиться, смотреть издалека, не сметь подходить? Бояться собственной любви? Твоей осторожности хватит нам на двоих. Я не буду этого делать. И, в отличие от тебя, люблю так, что готов кричать об этом на весь мир! Не тебе давать мне советы!       — Да, Вив, не такому, как мне, прости, — Генри отворачивается к мишеням. Паника накрывает Вивьена с головой. Он только что обидел своего прекрасного друга, сделавшего для него столько, что ему вовек не расплатиться, и посмел назвать Генри трусом, хотя смелее его никого не знает.       — Генри… прости, прости, пожалуйста! Я не это хотел сказать, прости меня, мой дорогой друг.       — Не стоит, — граф всё так же сосредоточен на мишенях. — Ты проиграл, Вив.       — Что?       — Ты проиграл, — мужчина смотрит серьёзно, а у Вивьена волосы на затылке дыбом встают, подумав совсем о другом. — Прости, Вив, этот турнир мой, — и широкая улыбка графа заставляет юношу отмереть.       Судья объявляет о следующем состязании, а звонкий смех Этьена привлекает внимание обоих. Генри заметил, как его любимый улыбается и раскланивается с темноволосым незнакомым воином в кольчужной рубахе с гербом Монферратского. Они о чём-то говорят вполне дружелюбно, но мужчине их взгляды и тихая речь кажутся более чем благосклонными. Взгляд прячет боль и гнев ревности. Нет у него на это права, а всё равно кровь закипает, а пальцы сами собой сжимаются в кулак от чужого восхищённого взгляда на Этьена.       — Генри? — Вивьен смотрит так встревоженно, но мужчина видит в его глазах жалость.       Сам не понимая, что на него нашло, Генри решительно направляется к беседующим молодым людям, а Вивьен, ещё более встревоженный, идет вслед за ним.       Зелёные глаза хищным взглядом впиваются в мужчину, приближающегося за спиной прекрасного юноши, вводя последнего в замешательство. Этьен непонимающе оборачивается и сразу сталкивается с графом Норфолком. Снова по спине его бегут мурашки от этих чёрных глаз.       — Граф Райли? — юноша кивает немного растерянно; вслед за ним склоняется и зеленоглазый, всё также не опуская взгляда. — Мои поздравления, Генри! У вас осталось последнее состязание…       — Нет, пока мой соперник прохлаждается в праздных разговорах, а не идёт к барьеру, — стальным голосом хрипит мужчина, буравя взглядом незнакомца.       — О, простите, граф, я не… Простите, я к вашим услугам, — Этьен заметно сникает, и улыбка его гаснет, словно солнечный лучик за тучами. — Простите.       Генри непонимающе смотрит на юношу, что побледнел и от волнения закусывает губы, а затем на незнакомца, в глазах которого читается откровенная усмешка .       — Моё почтение, граф Норфолк, — улыбка зеленоглазого, словно оскал. — И удачи вам, граф Блуа. Меня зовут Вульф, — представляется мужчина., Затем переводит взгляд на юношу и с улыбкой добавляет: — Но друзья называют меня Кай, — и покидает их, долго не отрывая взгляда от Этьена.       — Я не знал. Прошу прощения, — от стыда и сожаления Генри не знает, куда себя спрятать.       — Пройдёмте к мишеням, граф. Давайте закончим побыстрее, — и юноша отходит под виноватый взгляд Генри и волнующийся — Вивьена.       Больше они друг другу и слова не сказали. Лишь Генри виновато поглядывал на юношу, что всецело был поглощён стрельбой (по крайней мере, так казалось мужчине). Сердце его сжималось от чувства вины, а пальцы горели от безумного желания хоть раз, самими кончиками, коснуться светлых волос — о большем он даже мечтать не смеет. «Я люблю тебя! — в тысячный раз признаётся он в любви. — Я люблю тебя!» — готов он повторять ещё не одну тысячу раз… но ни разу вслух. И сейчас, смотря на притихшего и серьёзного юношу, Генри понимает, насколько далёк от этого признания. Ещё утром он был полон решимости, но теперь всё перечеркнул своей ревностью… никому не нужной, глупой ревностью.       — Мои поздравления, граф Райли.       Лёгкий поклон юноши заставляет мужчину опешить. Только потом до него доносятся аплодисменты и громкие поздравления. Он выиграл, Этьен проиграл.       — Благодарю.       Но юноша не взглянул на него — отошёл сразу. И даже счастливо повиснувший на шее Майкл не смог вернуть ему улыбку.       Генри не слышит ничего: ни громких криков, ни поздравлений, ни радостного визга сына; не чувствует крепких рук друзей на своих плечах. Всё его существо сейчас устремляется за светлым мальчиком, молчаливо уходящим всё дальше к шатрам… к его любимому светлому мальчику. Ноги сами делают шаг вслед, но усилием воли мужчина заставляет себя остановиться.

*

      Ночь опускается на ристалище мягким покрывалом, укутывая всё вокруг прохладным сумраком, а после — и темнотой. Но сегодня почему-то она не чёрная, а глубокая синяя, с ясным полумесяцем и белёсым рваным шлейфом на всё небо. Этьен знает: астрологи называют его Млечным путём, а сегодняшнюю ночь, самую короткую, летнюю, — ночью равноденствия. Вивьена снова нет — он наслаждается каждым мгновением со своим любимым, которого так давно не было рядом, — и юноша не может сердиться на друга.       Любовь… Этьен не знает, что это, и никогда не чувствовал ничего подобного. Юное сердце не трепетало от счастья при виде любимой, не сжималось от ревности, не падало в бездну от огня страсти в ответном взгляде. И сейчас, сидя в одиночестве перед небольшим костром за шатрами, он немного завидует Вивьену, тому, что его друг знает сладость объятий и нежность поцелуев, чувственность ласк и шёпот признаний. Если бы и он мог испытывать что-то подобное…       — Этьен…       Хриплый низкий голос мужчины вырывает его из мыслей, и юноша чуть вздрагивает, смущаясь, словно его застали за чем-то непристойным. Генри возникает перед ним неслышной тенью, бледностью лица выделяясь в темноте. Он молча склоняется перед юношей, и Этьен видит, как волосы мужчины влажными рыхлыми прядями рассыпаются над скулами. Странное желание охватывает юного графа — протянуть руку, коснуться этих волос и поправить выбившийся вперёд локон. Этьен снова смущается и одновременно злится на самого себя.       — Граф Райли, — приветствует он лёгким поклоном.       — Я лишился вашей милости называть меня по имени, — слова мужчины звучат с горечью, глаз он всё так же не поднимает.       — Генри, — голос юноши мягкий и тихий, он не хочет спорить, и впервые, не хочет бояться. — Прошу вас, — жестом указывает он на подушки рядом с собой.       — Я… хотел попросить прощения за сегодняшнее моё недостойное поведение. Мне жаль. Я думал, что мой соперник другой.       — У Вас нет соперника, Генри, — слабо улыбается юноша и замечает в резком взгляде чёрных глаз изумление, смешанное с непонятной радостью. — Вас никто и никогда не одолеет в поединке. Я сам видел это не раз.       — А… Да, в поединке. Благодарю, — Генри затихает, и несмотря на усилие, разочарованно поджимает губы.       — Посидите со мной, милорд. Если вы не заняты, конечно. Вив снова покинул меня, — горько усмехается юноша.       Генри медленно опускается рядом с ним, откладывая свой меч в сторону. Он слегка напряжён: впервые граф так близко к своему ангелу, близко настолько, что может вдыхать аромат лаванды со светлых волос, видеть, что во мгле ночи льдисто-голубые глаза юноши становятся серыми, как дым над рекой. Но важнее то, что Этьен не отводит взгляда и смотрит на мужчину так внимательно, будто ищет ответ на вопрос.       — Генри, я бы тоже хотел попросить прощения у вас, — голос юноши мягкий, тихий и делает тишину между ними волнительной. — Я был несправедлив к вам, думал о вас… не совсем правильные вещи, обвинял в том, чего вы не совершали. Но могу оправдать себя только тем, что был слишком юн и не знал всей правды.       — Что? Правды? — мужчина недоумевает, но не отводит взгляда, смотрит пронзительно, влюблённо.       Если бы Этьен хоть раз допустил мысль, хоть раз вспомнил, как смотрит Вивьен на своего возлюбленного, то он бы узнал этот взгляд, понял бы что он значит. Но юноша слеп сердцем. Он и мысли такой не может допустить, а потому думает, что мужчина перед ним взволнован лишь его откровением.        — Я был уверен, что вы намеренно лишили Майкла матери. Что вами двигали жестокость и бездушие. Простите меня за это, — юноша смотрит виновато и придвигается к мужчине чуть ближе.       — Мой сын рассказал вам об этом? — Генри теперь всё понимает.       — Да. Я прошу прощения, что говорил с вашим сыном на столь болезненную для него тему. Но и для меня это было не менее важно, — Этьен говорит тихо, почти шепчет. — Я волнуюсь за Майкла.       Генри замирает, не в силах отвести взгляда, а когда юноша мягко накрывает его руку своей, откровенно дрожит.       — Генри, признайтесь же, ваше сердце бьётся по ком-то? Вы ведь влюблены?       — Да, — сразу же признаётся мужчина. — И давно.       Этьен улыбается, всё так же держа его за руку.        — Я рад. И очень надеюсь, что ваша избранница станет доброй матерью для него. Вы объявите о свадьбе?       — Нет. Вряд ли такое событие когда-либо состоится, — ещё тише шепчет мужчина и, видя недоуменный взгляд юноши, продолжает: — Тот человек, которого я люблю… не знает о моих чувствах. И, скорее всего, никогда не узнает.       — Но почему?       Этьену не понять причину его нерешительности. Что ответить? Признаться, что именно с ним сердце графа умирает и возрождается ежесекундно? Это было бы самое правильное и самое нужное для Генри, но не для Этьена. И мужчина молчит.       — Неужели храбрый рыцарь Райли, доблестный герцог Норфолк… боится? — глаза юноши восхитительно округляются, и улыбка расплывается на нежных губах.       Но Генри снова молчит, лишившись дара речи от красоты и страха. Если он сейчас скажет, если признается, если поддастся слабости, то…       — Боюсь, — коротко выдыхает граф, дрожа. Ещё секунда, и он не выдержал бы.       Тихий смех юноши никак не успокаивает измученное любовью сердце, заставляя умирать по новой. Мужчина сам обхватывает руку Этьена, впервые в жизни проявляя хоть какое-то подобие решительности.       — Я действительно боюсь, Этьен. Того, что могу быть отвергнутым, ибо этот человек никогда не проявлял ко мне благосклонности, никогда. Но ещё больше боюсь, что ему и вовсе не нужны мои чувства.       — Откуда вы знаете, граф Райли? — всё также улыбается юноша, замечая горечь и печаль в словах мужчины. — Вы позволите мне кое-что вам сказать? — Этьен затихает, а затем продолжает, получив получая согласный кивок: — Мы с Вами на рыцарском турнире, и где, если не здесь рыцарь, может указать на свои чувства к прекрасной даме? Я знаю, вы выиграете этот турнир, никто не сможет одолеть вас, а победитель всегда выбирает «Даму сердца» — королеву турнира. Сделайте ей такой подарок — объявите во всеуслышание, что прекраснее её нет никого на свете, положите к её ногам цветочную корону, и пусть она узнает о ваших чувствах, Генри!       — Я не…       — Не отказывайтесь от счастья. Вашему сыну нужны материнское тепло и ласка, а вам — забота и любовь. Обещайте мне, Генри, прошу вас. Проявите смелость не только телом, но и сердцем. Пожалуйста.       Этьен смотрит выжидающе, не осознавая, как сильно сжимает руку мужчины.Генри, словно под гипнозом, тянется к нему….       — Обещайте, — повторяет юноша.       — Обещаю…

*

      Трава мнётся под телом, что волокут сильные руки. Грубая кожа сапог цепляется за гибкую зелень, а на суконную ткань собираются колючки амаранта. Рот мужчины крепко завязан, но глаза видят всё: суровые лица воинов, мечи на поясах, реку, к которой его тащат. Один из похитителей — рыцарь с волчьим оскалом и зелёным огнём прищуренных глаз — ухмыляется так, что от страха по спине течёт холодный пот.       Река сияет под лунным светом, мягко волнуясь течением. Вокруг — пышные стрелы камышей и звёздочки зверобоя. Звёзды отражаются в плавной глади — в таком месте надо сидеть с любимыми и шептать признания. Вот только мужчину здесь ждут не любовный шёпот и смущенная прекрасная дама…… Грузным мешком его бросают на землю рядом с конём, придавленным к траве верёвками. Мужчине вытаскивают кляп изо рта, поднимая за плечи и ставя на колени.       — Что за?.. Кто вы такие? Немедленно отпустите меня! Я…       — Благородный рыцарь в четвёртом поколении Бернат I Гильом, граф Санс, связанный как собака, — громко раздаётся над его головой, и грубый мужской гогот тут же разносится по округе.       — Мой конь… — вновь пытается брыкаться пленник, но крепкие путы не дают и шелохнуться. — Вы не имеете права! Вы будете держать ответ перед королём за разбойное нападение! — скалится он, вызывая лишь ещё больший хохот.       — Граф Санс? — мужчина, появившийся перед ним, заставляет умолкнуть всех, а самого графа - испуганно вздёрнуть голову. — Сегодня на турнире Вы имели неосторожность назвать своего коня благороднее кровью, чем мой король, — голос Белого рыцаря столь обманчиво спокоен — ни гнева, ни стали, — словно он говорит об обыденных вещах. Да только гасконец боится… впервые в жизни боится смотреть в глаза. — Мы это проверим, — заключает он, чуть склонившись.       — Нет… Я не… Стойте!       — Вульф, держать, — спокойная команда пугает похлеще рыка.       Голову гасконца зажимают в железные тиски, плечи обхватывают крепкие руки, не давая опустить голову и заставляя смотреть на взволнованно фыркающего коня перед ним. Меч Белого рыцаря мелькает молнией, рубанув шею лошади до кости. Густая, горячая кровь брызжет в лицо гасконцу, он вынужден глотать её носом и ртом, захлёбываясь, не в силах вздохнуть. Конь хрипит и содрогается в конвульсиях смерти, полуотрубленная голова жутко мечется из стороны в сторону. Когда кровавый фонтан затихает, а вокруг слышно лишь клокотание в горле умирающего животного, от которого волосы встают дыбом, Белый рыцарь снова склоняется к связанному мужчине. Тот жадно глотает воздух.       — Завтра, перед началом турнира, благородный граф Санс преклонит колено перед Его Величеством Александром Монферратским и на глазах у всего народа принесёт ему свои глубочайшие извинения, — голос его настолько пропитан ледяным спокойствием, что буквально отдается морозом по коже. — Также вы, в знак уважения и преданности королевской власти, преподнесёте драгоценный подарок… скажем, драгоценные армиллы из золота с янтарём, что лежат в ваших сундуках. Достойный подарок для короля, как вы считаете?       Запуганный до смерти гасконец лишь кивает головой безостановочно, соглашаясь со всем, что говорит ему рыцарь.       — Я не слышу ответа, — мужчина смотрит выжидающе-спокойно, но лучше бы он хрипел и плевался гневной тирадой, чем давил сжимающим всё нутро и холодящим кровь спокойствием.       — Д-да…       — И запомните, граф Санс, если ваша склонённая голова окажется выше рукояти моего меча… ваша благородная шея будет укорочена тут же. Я всё ясно разъяснил?       — Да, я сделаю всё, как вы сказали, — еле ворочает языком гасконец, и его начинает тошнить проглоченной им же кровью своей лошади.       Звуки изрыгающего содержимое желудка мужчины и хрипы агонии умирающего несчастного животного вызывают омерзение на лице у Белого рыцаря и его воинов.       — В реку их — и труп коня, и его самого, — мужчина отдаёт приказ не скрывая своего презрения к гасконцу. — Проследи, чтобы до ристалища он добрался на своих ногах, а после турнира — можешь выходить на охоту, Вульф, — рыцарь одобрительно сжимает плечо своего верного воина, улыбаясь по-отечески мягко, словно они не стоят посреди ночи рядом с подыхающим конём и блюющим человеком.       Вульф отвечает взглядом, полным преданности, и торжествующим волчьим оскалом в нетерпении загнать добычу.       Конрад уходит, слыша, как за его спиной волокут мычащего пленника и клинком меча отрубают голову мёртвой лошади. Затем раздались гулкий всплеск воды и громкий хохот — его воины повеселились сегодня на славу, он ими доволен. Сам же рыцарь идёт смыть кровь и пот, спеша преклонить колено и припасть губами к руке своего прекрасного короля.

*

      Александр смотрит непонимающе — и даже немного недоверчиво — на стоящего на коленях мужчину, дрожащим, но решительным голосом приносящего свои извинения за неподобающее поведение накануне. Он переводит взгляд на Людовика, что вполне доволен разворачивающейся перед ним сценой, затем — снова на гасконца. Склонив голову и приложив руку к сердцу, рыцарь громко возвещает:       — В знак моего сожаления… и моего… преклонения, примите подарок!        Слуга раскрывает перед королём кованый сундучок, в котором на парчовой ткани лежат драгоценные армиллы — браслеты с матовым янтарём, изготовленные древними мастерами времён Римской империи.       — Благородный граф Санс, вы заслужили моё прощение, ибо я не желаю омрачать столь прекрасный праздник доблести и силы. И приму ваш подарок как знак вашей преданности.       Гасконец наконец-то поднимает бледное лицо с красными глазами — ночь, проведённая в кровавой реке, была жуткой, — вмиг замечая фигуру Белого рыцаря за спиной короля, и отшатывается. Глаза его испуганно смотрят на рукоять меча, когда рыцарь начинает медленно наклонять её к земле. Вслед за ней голова гасконца опускается всё ниже и ниже. На лице Конрада не дрогнул и мускул, будто не он топил мужчину в крови его же коня и не он отдавал приказы своим воинам.       Этьен тоже смотрит неверяще, но улыбается Монферратскому, ликуя и радуясь за него. А вот за своего друга он немного волнуется. Тот чуть морщится и слегка прихрамывает, но сияет счастьем, и блеск его медовых глаз затмевает блеск всех драгоценностей на нём. В какой-то момент Этьен ему позавидовал, но, вспомнив через какое «действо» прошёл его друг, чтоб вот так засиять, невольно скривил лицо.       — Хватит, — Вивьен даже не смотрит на него, но знает причину недовольства графа. — Мой любимый очень чуток и внимателен со мной.       — Матерь Господня! Виви, избавь меня от подробностей, — стонет юноша.       Вивьен лишь шире улыбается.

*

      Судьба ли так расположила, Бог ли так захотел, чтобы сегодня, под этим солнцем, столкнулись две противоположности: белое и чёрное, огонь и лёд? Генри стоит перед Белым рыцарем с обнажённым мечом в руках. Это единственный поединок, в котором барон фон Тироли изъявил желание участвовать, — бой на мечах. Полированная сталь его доспехов сияет на солнце белым цветом, а волосы светлыми прядями падают на лицо, пряча чёрную бездну глаз. Граф Норфолк — в тёмных доспехах, и даже рукоять его меча червлёна. Чернильные волосы убраны назад, завязаны тонкой кожаной бечёвкой.       Глашатаи не устают громко восхвалять доблесть и добродетели обоих рыцарей, заставляя ликовать зрителей. Громче всех, кажется, кричит Майкл, что сидит рядом с юношами. Этьен тоже яро поддерживает Генри, то вскакивая, то вскрикивая и аплодируя, и Вивьен никак не нарадуется такой реакции, глядя на своего друга и внутренне сжимаясь от желания: «Только бы всё случилось! Только бы всё сложилось, Господи!»       Оба рыцаря смотрят друг на друга, понимая, что более сильного соперника они перед собой ещё не видели. Поединок начинается стремительно. Генри разит колюще, а Конрад стремительно наносит сильные рубящие удары. Его меч тяжелее и длиннее, чем у Райли, в то время, как у графа он более тонкий, клеймор — отголосок древнеримского гладиуса.       Короткие щиты глухо отбивают удары клинков, а сухая земля под ногами рыцарей поднимается лёгкой пылью. Каждый их шаг продуман и взвешен, каждый удар отточен, и толпа зрителей остро реагирует на любой выпад дружным возгласом.       На одном особо резком и опасном выпаде, когда тяжёлый меч Белого рыцаря с невероятной силой обрушивается на щит графа Райли, среди всего общего гула выделяется один — детский. Генри присел под грузом удара, упал на одно колено, опираясь на рукоять меча. Мужчина бросает взволнованный взгляд на мальчика, а после — на светловолосого юношу, с неподдельным волнением смотрящего на него. Конрад видит этот взгляд, видит вскочившего Этьена, схватившегося за деревянные перила трибуны…и всё понимает, ибо сам пронзён чувством в самое сердце.       Видя поднявшегося графа, лихо прокрутившего в воздухе мечом и с характерным свистом рисующего восьмёрку, Конрад осознаёт всю решительность соперника, понимает его мотив, а главное — цель. Каким-то непостижимым образом он знает, насколько важна для графа эта победа. Сам он здесь ради забавы, ему не нужны награды и титулы, не нужен потешный триумф… Но и победу он так легко не отдаст — пусть граф по́том и кровью, зубами и ногтями вырвет её — так будет слаще, так будет ярче. Конрад улыбается широко и азартно, да так, что опешившие зрители видят ямочки под скулами, и этот невероятный контраст — грозный Белый рыцарь с невероятной улыбкой — вводит в ступор.       — Давайте, граф, не смейте отступать, — хрипит германец. — Пусть цель, к которой вы стремитесь, станет самой желанной для вас.       — С удовольствием, — нечто похожее на улыбку, но больше похожее на оскал, расплывается на напряжённом лице Генри. Азарта в нём не меньше.       Битва разгорается с такой силой, что никому не усидеть на месте. Это не потешный бой двух благородных рыцарей, это настоящее противостояние двух воинов! Лёгкость и маневренность графа оказываются эффективны, и германец вынужден всё больше отступать, чаще прикрываясь щитом. Но и улыбается он всё больше! Оба чувствуют, с каким волнением на них смотрят самые близкие люди.       Александр сидит невозмутимо, но прячет глаза, скрывая невероятную тревогу. Он понимает:этот бой — ненастоящий, с его рыцарем ничего не случится, но всё же… Слишком громкий возглас толпы заставляет его вскинуть испуганный взгляд, но после оторвать глаз от своего рыцаря — невероятного, сильного, храброго рыцаря — король уже не может.       Этьен сам не понимает, почему так волнуется, почему колени дрожат, а спокойно усидеть на скамье никак не получается. Он прижимает к себе Майкла, но тот вырывается, не в силах устоять на месте, а вместе с ним суетится и сам Этьен. Каждый удар отдаётся эхом в сердце, странной тяжестью опускаясь внутри. Каждый взмах заставляет испуганно жмуриться, но тут же распахнуть глаза, боясь пропустить хоть одно мгновение. Всё чаще юноша ловит себя на мысли, что глаз не может оторвать от графа, что каждое его движение вызывает в нём бурю эмоций — от страха до восторга. Да, Генри восхитителен! Не признавать это — значит быть глупцом.       Всё закончилось столь неожиданно, что охнуть никто не успел. Невероятный выпад графа, в котором он не клинком, а рукоятью расколол щит Белого рыцаря, был внезапным настолько, что германец непонимающе смотрел на свой расколотый щит долгих несколько секунд. Как и зрители на них.       Первым опомнился Майкл, радостно вскрикнув: «Отец!», — чем привёл в чувства не только зрителей, но и самих бойцов. Мужчины снова улыбнулись друг другу — такого точно никто ни на одном турнире не видел.       — Мои поздравления, граф Райли. Это была достойная битва, — Конрад первым протягивает руку.       — Благодарю. Отрадно слышать это от такого достойного противника, как вы, барон, — секундой позднее отвечает рукопожатием мужчина.       — Что бы вы ни задумали, сделайте это здесь и сейчас. И да прибудет с вами благословение Божье. Войска пилигримов стали бы непобедимы, будь в наших рядах столь отважные рыцари, как вы, граф.       — Благодарю, но я не принял Крест Папы. Этот поход не для меня, — прямо отвечает мужчина, давая понять, что крестоносцем он не будет.       Но взгляд Конрада будто говорит ему: «Мы не прощаемся», — а ухмылка выдает то, что знает он гораздо больше, чем думает Генри.       — Увидимся, граф, — прощается Белый рыцарь, и прозвучало это очень уверенно.       Крепкие руки Рене и Киана подхватывают мужчину и подбрасывают вверх, когда их окружают оруженосцы со знамёнами и гербами. Зрители кричат и аплодируют с трибун, встречая победителя турнира.       — Почему графа так радостно приветствуют? Ведь он же британский подданный, а не французский, — тихо спрашивает Александр, склонившись к Людовику.       — Лорд Норфолк наполовину француз. Его мать — урождённая герцогиня Анжуйская, тётка герцога Блеза. И во Франции он бывает столь же часто, как и у себя на родине. Это его третий турнир здесь.       — И он победил на всех? — изумлённо спрашивает Александр.       — На всех.

*

      Этьен не может успокоиться, сердце бьётся бешено, и в пальцах покалывает от желания… «Обнять победителя?» Он гонит от себя столь странную мысль, но признаёт, что это было бы очень правильно.       — Этьен, что с тобой? — откровенно смеётся над ним Вивьен. Он рад и удивлён одновременно, наблюдая за тем, как реагирует на графа юноша. — Если бы я знал, что ты так радостно воспримешь победу Генри, возил бы тебя на все его турниры.       — Ты не понимаешь, Вив! Он мне обещал! Граф Райли дал мне слово! — юноша крепко обхватывает руку Вивьена, глядя в его медовые глаза.       — Что он тебе обещал? — непонимающе смотрит герцог на искренне радостного друга.       — Виви, — Этьен шепчет так пронзительно, словно сейчас откроет страшную тайну, — Генри пообещал мне, что признается… что выберет…       — Что выберет? — ещё больше насторожился Вивьен.       — Не «что», а «кого»! Граф Райли выберет «Даму сердца». Он наконец-то решится открыть свои чувства!       — Что-о-о? Кто тебе это сказал? — Вивьен не просто изумлён, а скорее напуган. — «Генри признается… на глазах у всех? Сейчас?»       — Он сам! Я взял с него слово, Вив! Смотри, ему уже вручают цветочную корону, которую он сложит к её ногам.       — О, Этьен! Матерь Божья! Как он мог тебе такое обещать?!       — Смотри!       Юноши не сводят глаз со всадника. В руку ему дают копьё, и победитель подъезжает к трибунам, что взрываются новыми приветствиями. Герольд вновь выкрикивает имя и титул графа, чей герб поднимают над ристалищем. Все затихают. Дамы сияют улыбками и озорным блеском глаз. Все ждут, когда рыцарь обогнёт трибуны и остановится перед своей избранницей, дамой своего сердца. Генри и сам замирает, опустив взгляд на свои руки, сжимающие поводья. Вороной конь под ним тревожно пофыркивает, нетерпеливо притаптывая копытом землю, мотая чёрной гривой. У Генри на конце копья венок, перед глазами дивное лицо с голубыми глазами, а в сердце ритмом отбивается имя: «Э-тьен, Э-тьен…».       В висках больно пульсирует, ладони противно потеют, а глаза не могут взглянуть вверх. Рыцарь, который одолел стольких противников, выдержал столько сражений, боится, невероятно боится увидеть презрение в голубых глазах. Но если не сейчас, то точно никогда! Мужчина и сам не замечает, как конь под ним медленно объезжает трибуну, вызывая волнение у дам и интерес у зрителей. Рыцарь не смотрит, не поднимает глаз, сжимая копьё мозолистыми руками.       И вот он перед ним. Этьен, улыбаясь, смотрит на рыцаря сияющими глазами в полной уверенности, что Генри ожидает от него поддержки. Юноша сжимает кулачки и кивает легко: «Будьте смелее, Генри!».       Вивьен привстаёт нерешительно, глядя то на Этьена, то на Генри, и тревожно улыбается, понимая, что сейчас произойдёт. Рене застывает под трибуной, улыбка его широка, а сердце бьётся, словно безумное. Его друг наконец решился на этот шаг, он признается! Странный кашель Киана на миг отвлекает всех, но Генри всё также глаз не сводит с любимого, а Этьен явно не понимает, что происходит. Странный тихий гул проходит по ряду зрителей, все переглядываются и перешёптываются.       Этьен смотрит рыцарю прямо в глаза, но всё же замечает, как медленно опускается копьё на трибуну прямо перед ним. Цветочная корона мягко, будто неуверенно, ложится к его ногам. Но даже так, среди возрастающего гула, юноша всё ещё не понимает происходящего. Генри не сводит с него глаз, а юноша, словно впервые видит его, первый раз тонет в чёрном омуте. Что хочет сказать ему мужчина? Что нужно от него Генри?       Герольд турнира пытается объяснить графу:       — Милорд, Вам нужно выбрать даму сердца…       Ответ мужчины повергает всех в полное изумление.       — Я выбираю господина! Господина моего сердца!       Перед глазами юноши кружится земля, а сердце падает в бездну… чёрную бездну глаз мужчины.