Глава 19
17 октября 2023 г., 21:52
Алеппо. 1204 год
Красная крепость светится сотнями огней — Алеппо искрится в праздничной суматохе. За стенами крепости тоже праздник, шумный, яркий, с ритмичными мелодиями и зажигательными танцами. Костры были заметны ещё издали, когда отряды крестоносцев и бостанджи ещё шли из глубины степи. Невероятная смесь запада и востока, когда рядом с блеском стальных лат, матовым червлением звенят кольца тонких кольчуг, а романские мечи соседствуют с изогнутыми клиньями саифов. — То, что мы не нашли тело Генри среди десятков мёртвых крестоносцев, не говорит о том, что мой друг жив… — Плен у аббасидов может быть хуже смерти, но всё же лучше, чем гибель, — усмехается Гела, и сердце мужчины снова замирает от сияния дивных глаз. — Скоро мы достигнем крепости. Возможно, там найдём и графа Райли и Этьена. Видимо, халиф, сам того не ведая, привёл рыцаря прямо к возлюбленному. От судьбы не уйти, — задумчиво шепчет Гела. Перед его взором — лицо молодой колдуньи и слова, которые почти забылись: «Одному человеку пожелали найти любовь на войне. Как ты смотришь на такое благословение?» Тогда он беспечно согласился. Столь необдуманно впускать в сердце глубокое чувство! Хотя… У кого любовь спрашивает согласия? Она приходит неожиданно, принося с собой свет чёрных глаз, сияние рыжих прядей, улыбку, что ярче солнца… Юноша вздыхает, отгоняя от себя мысли о мужчине, но признаётся самому себе, что его невероятно тянет к нему. Чем ближе Алеппо, тем явственнее слышны мелодичные звуки и чувствуются аппетитные ароматы. Они попадают прямо на праздник. Крестоносцы смотрят вокруг с явным интересом, впервые сталкиваясь с таким буйством красок, тканей, звуков, ароматов. Гела улыбается довольно, видя, какое впечатление на гостей оказывает его родная культура. — Если я сейчас увижу своего друга в арабском кафтане, восседающим на подушках и вкушающим шербет и фрукты, то, пожалуй, в этой жизни я видел всё, — у Киана глаза разбегаются, пока они спешиваются с вздыбленных от длинного перехода по степи коней. — Так поспешим к моему повелителю. — Гела улыбается, ввергая сердце ирландца в дикий пляс под ритмичные звуки барабанов. — Найдём твоего друга или во дворце, или в подземелье. Но нашли они графа Райли на площади перед дворцом, тихо и скромно стоящего в тени колонны. Не в кафтане, но в шёлковой рубахе с высоким горлом и жемчужными пуговицами. Генри глаз не сводит с Этьена, сидящего рядом с падишахом. — Матерь Господня, граф Блуа! — восклицает Киан, и от изумления его глаза округляются. — Гела! — Этьен вскакивает навстречу, едва завидев их. — Ты вернулся! Слава всем богам! — Здравствуй, мой дорогой друг. — Гела обнимает его крепко и радостно. — Всевышний всё же благосклонен к тебе и привёл твоего рыцаря прямо в твои объятия. Я не смог выполнить своего обещания, прости. Но привёл, надеюсь, твоего хорошего знакомого. Этьен замечает мужчину, которого когда-то знал близко, но это было словно в другой жизни… — Лорд Лаут? Как вы оказались здесь? Ох, прошу прощения… Добро пожаловать. Как ваше здоровье? — Заметно пошатнулось с того момента, как увидел вас… во всём этом. — Киан размахивает руками восторженно. — Граф, вы похожи на восточного принца, на диковинную райскую птицу! — Наш Зиннур — храбрая птичка, — смеётся Гела. Он замечает приосанившегося черноволосого мужчину, сверлящего их настороженным взглядом. — Тот мужчина — твой рыцарь? — заговорщически шепчет он. — Да, — выдыхает Этьен, и щёки его тут же вспыхивают. Генри направляется навстречу другу, незамолкающему в восторженных возгласах то на ирландском, то на латинском. — Дружище! — объятия меж рыцарей почти медвежьи. — Рад видеть тебя в живых. — Но мой отряд весь пал, а я как бы всё ещё в плену. Счастье, что всё же нашёл Этьена. Удивлён, как ты смог пройти сквозь степи к воротам Алеппо. — Со мной был телохранитель царя Дамаска. Это открывало для меня все дороги, друг. — Приятная была компания? — усмехается Генри, сжимая плечо рыцаря, и чуть смущённое молчание Киана расценивает как согласие. Гела приветствует своего господина, возле которого Этьен снова занимает место. Тот с такой тоской смотрит на Генри, что Гела понимает всё в одночасье: Тамир не отпускает от себя юношу, заставляя держаться подальше от его рыцаря. — Мой господин, рад видеть тебя в добром здравии. Твой верный слуга вернулся к тебе. — И я рад видеть тебя в добром здравии, мой друг. Мои молитвы услышаны — и ты здесь, рядом со мной. — Хвала Всевышнему, господин. И на такой радости ты привязал несчастного Этьена к себе, не отпуская от себя ни на шаг? Тамир тут же недовольно поджимает губы, сверкая гневно зелёными глазами. — Зиннур всё ещё в моём гареме! И то, что этот… рыцарь здесь, не значит, что я опущу его от себя! — А придётся, мой господин, — ещё шире улыбается телохранитель. — Упорхнёт из золотой клетки твой птенчик. Лицо падишаха покрывается яркими пятнами, и руки сильнее сжимают кубок с напитком. В то утро, когда Этьен и Генри встретились вновь, Тамир буквально силой забрал юношу к себе, объяснив необходимостью срочных дел. Каких именно — падишах и сам не знал. — Они испортили нам всё ожидание. Все наши труды и старания были напрасными? Столько ждать, готовиться, а ты всё равно предстал перед своим рыцарем каким-то замухрышкой: растрёпанный, заплаканный, одетый непонятно во что! Что это за украшения на тебе? Ничего безвкуснее не нашёл? Гневная тирада падишаха больше походила на сварливое ворчание обеспокоенной мамаши, слишком пекущейся о своём чаде. И потому Тамир задался целью сразить рыцаря наповал: закрыл перед его носом дверь и забрал Этьена к себе в покои, «готовиться» к празднику. И видимо чуток перестарался, потому что Генри забыл, как дышать, увидев Этьена. И он был не совсем уверен, что это и есть его возлюбленный! Скорее ангел, сошедший с небес. Небесно-голубой шёлк длинного кафтана плавно переходил в изумрудный по подолу и на рукавах, полностью расшитых драгоценными камнями. Атласные чёрные шаровары обхватывали тонкие щиколотки, на ногах остроносые сандалии из мягкой кожи, расшитой золотыми бусинками. Изящные украшения обвивали шею и запястья. Каплевидная жемчужина свисала из правого ушка, в волосах переливались золотые тонкие нити. Но все украшения и одеяния меркли перед красотой самого юноши! Никакие драгоценные сапфиры и алмазы не сравнятся с глубиной и сиянием льдисто-голубых глаз, мерцанием золотистой кожи, мягкостью переливов светлых прядей! И к этой красоте мужчина не мог подступиться: Тамир кружился вокруг юноши, как наседка вокруг цыплёнка. Потому им обоим оставалось лишь смотреть друг на друга издалека. Пока не вернулся халиф. Только под его хмурым взглядом Тамир унимает свою эгоистичную прыть и отпускает светловолосого юношу. Айман улыбается своему прекрасному падишаху, тихо шепча нежные слова вперемешку с утешениями, а сам Тамир сжимает руку любимого под полами кафтана, ревниво поглядывая на Генри и Этьена.*
В тени колонны, в сумраке террасы звуки поцелуев тонут меж тихих стонов и горячего шёпота. Вокруг — громкая музыка, танцы. Никому и нет дела до двух влюблённых. — Останься со мной этой ночью, — просит Генри между поцелуями. — Ни покоя, ни сна мне не будет без тебя, Этьен. — Останусь. Вряд ли я теперь смогу покинуть тебя, мой храбрый рыцарь. — Можем уйти прямо сейчас? — Моя воля — покинул бы с тобой и крепость, и царство. Всё бы отдал за то, чтобы оказаться дома… В Норфолке. Генри услышит тихий шёпот юноши, и счастье затапливает его горячими волнами. — Дома, радость моя… С тобой. Руки мужчины с силой сжимают тонкую талию возлюбленного, ладони горячо проходят по спине, к затылку, пальцы зарываются в светлые пряди, прижимая голову юноши к своей груди. — Мы уплывём с тобой отсюда. Вивьен будет ждать нас в порту Хайфы. Услышав имя друга, Этьен жмурится от щекочущего удовольствия скорой встречи, чувствуя под ладонью чужое сердцебиение. Его собственное заглушает всё вокруг, стоит только подумать о ночи, ожидающей их. Юношу трясёт и от страха, и от несдержанной жадности до мужчины. Хочется касаться Генри бесконечно, ловить губами вздохи, пальцами чертить невидимые узоры и ощущать жар кожи к коже. Его желание более чем обоюдно. Этьен и не замечает, как они оказываются в покоях, в которых провели такое волнительное для них обоих утро. Тихие разговоры вперемешку с нежными поцелуями, смехом, и глаза в глаза — что ещё нужно двум бесконечно влюблённым? Только прикосновения, которого желают их тела. За нежным шёпотом признаний шёлк одеяний соскальзывает с плеч, совсем легко и естественно, будто это не первая их ночь в объятиях друг друга. Но всё же руки мужчины впервые открывают для себя плавные изгибы и линии, ощущают мягкость кожи, и сознание его плывёт от дурманящего аромата. Генри тянет податливое тело ближе, зарываясь лицом в восхитительные волосы, судорожно выдыхая волнение, охватившее его. — Не могу поверить, что ты мой. Что ты в моих объятиях, сердце моё. В ответ — лишь тихий смех и трепетное касание губами. — Я здесь, Генри, рядом с тобой, и никуда не исчезну более, как и тебе не позволю покинуть меня. — Только если смерть разлучит. Хотя… Кажется, даже она не властна перед силой моего чувства к тебе, мой маленький. Лишь Господь знает, что я пережил, думая о том, что тебя нет более на земле. — Мне так жаль, что я принёс вам столько боли и страданий: тебе, Виви, всем моим родным. — Ты не виноват. Судьба так распорядилась, она же нас и свела снова. Потому что нам друг без друга нельзя никак. Я верю, что есть иные миры и жизни, что душа человека перерождается в сотнях обличий, но лишь наполовину. Этьен вскидывает сияющий от подступающих слёз взгляд: — Почему лишь половина души? Это так страшно и жестоко. — Потому что одну половину судьба обрекает на скитание, а другую на ожидание. И я тебя нашёл, Этьен. Ты моя половина, моя душа, моя судьба. И так будет всегда… Во всех мирах и перерождениях. — О, Генри, прости меня за всё. — Этьен жмётся сильнее к мужчине, через объятие пытаясь передать всю свою любовь и сожаление. — За что, мой маленький? — Что заставил тебя страдать. Что не принимал твоей любви, не понимал своего счастья — любить тебя. Мне так жаль тех дней, когда я так глупо и жестоко отталкивал тебя. — Не жалей об этом, душа моя. Для меня каждый день моей жизни с тобой — истинное счастье. Я люблю тебя, Этьен. Смущение, сравнимое с девичьей застенчивостью, охватывает юношу, когда такие красивые и трепетные слова затекают в розовеющие уши. И сердцу волнительно и хорошо от этих признаний, а телу — горячо от прикосновений. Этьен выдыхает прежде, чем жмурит глаза от страха за собственную смелость, ложась на грудь мужчины, и медленно приподнимается, седлая крепкие бёдра. Сияние чёрных глаз любимого — награда за такую смелость. Чуть подрагивающие пальцы скользят по коже мужчины, чувствуя каждый рваный шрам, шершавые ссадины, синеватые кровоподтёки — его рыцарь прошёл огонь и воду, пока добирался до него. Губы проходят вслед за руками, горячим дыханием и лёгкими прикосновениями опаляя любимого. Этьен сам тянется к губам мужчины и целует, словно к самому сердцу прикасается. Дрожь проходит по телу юноши, когда он чувствует широкие ладони на своих бёдрах, плавно поднимающиеся вверх, аккуратно и требовательно укладываясь на его ягодицы. Генри приподнимает свои бёдра, пахом трётся о лёгкое возбуждение юноши, высекая искры бушующего в нём желания. Касается пылающей плоти сжимая его в кулаке, трётся сильнее, властнее… Чувствительность юноши сводит с ума, он полностью отдаётся рукам любимого. Плавные потирания между сплетающимися телами, словно прибрежные волны, накатывают и накрывают с головой. Генри стремительно переворачивает юношу, крепко прижимая его к себе, касаясь и целуя его всего и сразу. Коленями разводит стройные ноги, вытягивает его тонкие руки над головой, отчего Этьен выгибает спину, прижимаясь сильнее, сотрясаясь крупной дрожью от соприкосновения кожи живота и горячего, крепкого члена. Стон юноши заставляет Генри лбом прижаться к его плечу, пытаясь прийти в себя. — Этьен… маленький, постой. — Генри? — сердце юноши готово выпрыгнуть из груди, а сбитое вмиг дыхание, комом застывает в горле. — Мой нежный, мой прекрасный, ты… ты должен привыкнуть ко мне, а я не должен так… набрасываться на тебя. Прости… — Боже, за что ты просишь прощения, Генри? Я хочу твоих прикосновений, твоих рук и губ… Тебя всего! Не хочу больше терять ни дня, ни минуты без тебя. Громкий выдох Генри похож на глухой стон вины. — Этьен, ты прекрасен и так желанен для меня. Меня страшит моё собственное нетерпение. — Не бойся своей страсти ко мне, — тихий шёпот опаляет ухо мужчины, а пальчики скользят вниз к животу, сталкиваясь с короткими и жёсткими волосками паха, смело обхватывая колышущийся от тяжести член. Мужчина охнул от неожиданности, когда и вторая рука юноши тянется, чуть дрожащими пальчиками обхватывая горячую плоть поверх другой. Глаза Генри горят откровенной жаждой любить. Он сам легко толкается в маленькие ладони — Скажи, мой нежный, ты хочешь почувствовать меня больше? От этих слов внутри юноши поднимается и пульсирует дикое, необузданное пламя, заполняя его целиком, и Этьен тянется к любимому как к наваждению. — Да. Тело и разум подчиняются мужчине. Этьен хрипло и тяжело дышит, не контролируя ни себя, ни свои поступки; весь во власти дремучего первобытного чувства подчинения своему мужчине, своему господину сердца, он слепо и безоговорочно вверяет ему всё. — Расслабься, маленький, — задыхаясь, шепчет Генри. — Повернись чуток, раздвинь пошире ножки… Вот так, ты молодец, ты быстро учишься… Нежный и такой красивый… Этьена уносит ничем не сдерживаемой сумасшедшей волной бесстыдного желания: хочется чувствовать любимого, шептать в ответ что-то такое же нежное и откровенное, лёжа под ним и принимая ласки. — Ты изумительный, ты самый лучший… — ладонь мужчины приподнимает дивное лицо, и Генри целует его, весь обратившись в нежность, лаская, затягивая в омут чувственности. Этьен чувствует настойчивое копошение пальцев у своего ануса и, ощутив проникновение, тихо вскрикивает. — Потерпи немного, — шепчет Генри, нежно вглядываясь во взволнованное страстью лицо, и, вновь захватив возбужденный розоватый член юноши, ласкает его, потягивая медленно и чувственно, почти лениво. Скользкие от масла пальцы проникают всё глубже, мягко разминая тугое нутро. — Я знаю, мой прекрасный, — разжимая ладонь, шепчет Генри, — ты невинен и не целован. Но прошу, не бойся меня. Этьен задыхается, ощущая проникающий в него крепкий член. Мир качается вокруг него в странном круговороте чувственной боли. Но глаза мужчины над ним, его взгляд, полный восторженной нежности, тянут к себе, не давая потеряться в вихре сумасшедших эмоций. «Этьен», — голос зовёт, словно из омута вытягивает, но движения бёдер снова бросают обратно. Этьен не может произнести в ответ ничего, лишь отзывается тихим стоном, и для Генри это лучше любых слов. — Ты мой, Этьен! Мой! Я до сих пор не могу поверить, ты мой! Генри сдерживает себя, хоть до скрежета зубов хочется сорваться на бешеные толчки, входя всё глубже в горячее нутро. Он поднимает стройные бёдра, прижимает округлые коленки к животу, а маленькие стопы себе на плечи, толкаясь в расширенный анус на всю длину. Он сцеловывает бриллиантовые слезинки в уголках голубых глаз, дышит громко и сбито прямо у зацелованных алых губ и крепко сжимает Этьена за плечи, подминая юношу под себя. Хриплые стоны перерастают в короткие крики. Короткие ноготки исступлённо царапают плечи мужчины, но колени раздвигаются шире, и Этьен принимает любимого до конца. Стон, похожий на медвежий рык, срывается с губ Генри, когда он замирает на мгновение перед тем, как выйти из сжимающегося нутра. Этьен ошеломлённо охает, чувствуя горячие брызги семени на ягодицах и бёдрах. Он неосознанно тянет руку пытаясь коснуться пылающей плоти, но его тут же переворачивают на бок. Генри пристраивается сзади, закидывая ногу юноши к себе на бедро и направляя всё ещё не опавшую плоть. Несколько глубоких рваных толчков доводят Этьена до пика, и он изливается на смятое шёлковое покрывало с громкими стонами, до побеления пальцев вцепившись в руки мужчины. Ночь мелькает калейдоскопом из поцелуев, стонов, шёпота и страсти, прежде чем до краев переполненный счастьем Этьен засыпает в объятиях Генри, уложив голову ему на грудь. В сердце нет ни сомнений, ни страхов. Спустя столько времени, миль, потерь и мучений судьба вновь соединила их. Было ли это неизбежностью, предначертанным свыше? Что привело двух влюблённых к этому? Но так ли теперь важны вопросы, как и ответы на них, ибо это — действительно судьба.***
За всю свою многолетнюю историю крепость видела разное: от египетских фараонов до легионов римских императоров. Столько людей разных наций, рас, религий проходило через неё. Сколько наречий и диалектов разных языков было слышно на её улочках и площадях. И вот теперь, спустя почти пять сотен лет после римского порабощения, над крепостью нависла новая угроза — неведомая, непонятная, необъятная орда кочевого племени. И снова тревожная речь звучит в большом тронном зале, где арабский говор соседствует с плавным французским, горделивым латинским, важным британским и громким ирландским. На совете, куда приглашены граф Райли и лорд Лаут, халиф раскрывает все карты. В буквальном смысле: по расчерченным его картографами схемам, указывает места расположения сил монгольского войска и территории, уже захваченные воинами хана Хулагу. Взятые в плен монголы с нескрываемым высокомерием рассказывают о великих завоеваниях своего полководца, со злорадством отмечают, что все их земли скоро падут под натиском великой орды потомков Чингисхана. — Бо́льшая часть монгольского войска находится за Кавказскими горами, но даже и пятой её части хватило, чтобы кочевники подчинили себе всю Среднюю Азию. А через Багдадское царство они пройдут во главе двадцатитысячного войска. — Им ещё нужно пройти этот халифат, — противостоит Айману один из визирей, надеющийся на мирный исход. — Пусть Багдад и ослаб, но у них всё ещё есть силы выступить против кочевников. Не забывайте про крепость Аламут — оплот ассасинов, этих наёмников и убийц. — А если я скажу, что до сей поры неприступная крепость ассасинов уже захвачена? Великий властитель исмаилитов Рох ад-Дин Куршаш взят в плен и отправлен в Монголию к Великому хану Мунке. У Багдада нет защиты. Рано или поздно он падёт. Все присутствующие на Совете притихли от этих слов халифа, осознавая реальность и неизбежность опасности. — И Дамаск будет открыт для них, — озвучивает мысли, наверное, всех присутствующих граф Райли. — Сколько у нас времени, халиф? Генри чувствует презрительные смешки и недовольные взгляды присутствующих, ведь какой-то чужеземец посмел причислить себя к ним — великим аббасидам. Но мужчиной двигало не благородное чувство помощи ближнему, а абсолютно естественное и простое желание уберечь родного человека — увезти Этьена как можно быстрее от надвигающейся опасности. — Кочевники достигнут Багдада меньше, чем за три недели. Если хан не передумает и не направит свои войска в Восточную Европу, то Дамаск подвергнется нападению в течение месяца, — отвечает халиф, а потом тихо добавляет на ломанном французском: — Вы успеете покинуть царство, граф, — на что получает благодарный кивок от мужчины. Уже вечером, находясь в покоях рядом с возлюбленным, Генри смотрит, как Этьен укладывает вещи и драгоценные украшения в нарядные сундуки. К рассвету они все покинут крепость: халиф отбудет в провинцию Босра, куда подтягивались войска, а падишах последует за ним, наотрез отказавшись отсиживаться в столице. — Генри, как ты думаешь, они смогут противостоять кочевникам, если угроза будет очевидной? — Этьен не смотрит на мужчину, боясь выдать своё волнение, но медлительность движений и бегающий взгляд выдают его. — Угроза более чем действительна, а противостоять ей… Думаю, халиф уже подготовился к вторжению. Я знаю, что все приграничные провинции уже покинуты жителями. Если предводитель кочевников двинется на Дамаск, он сначала должен пройти сотни миль безжизненной земли, а после — встретиться с объединенным войском аббасидов и, если на то будет воля султана, Египта. Но к этому времени мы уже покинем Дамасское царство, радость моя, не волнуйся. Этьен выдыхает тихо, замирая с шёлковой тканью в руках. Он волнуется совсем не об этом. Юноша чувствует тёплые ладони на своих плечах и крепкое тело, прижимающееся трепетно. — Этьен? Что такое, сердце моё? Разве ты не рад, что мы покинем эти места, вернёмся домой? — Рад. И очень хочу этого. — Этьен разворачивается в объятиях мужчины и льнёт к его груди. — Но я безумно волнуюсь за Тамира и за Гелу, даже за этого халифа! Что будет с ними? Как я могу оставить их в такое время? Мне страшно за них. Неужели мы ничего не можем сделать? — Мой маленький, не думай об этом. Это не наша земля и не наши близкие. Здесь всё для нас чужое, хотя мне самому будет жаль, если Айман погибнет. Это ведь благодаря ему я не прошёл мимо крепости, а встретил тебя. — Халиф стал нашим ангелом-хранителем? Из него получился очень красивый и добрый купидон, — тепло улыбается юноша. — Только… Как же их любовь с Тамиром? Что будет с ними? — Любовь? — Генри в изумлении смотрит на юношу. — Тамир любит его безумно, — печально шепчет Этьен. — Халиф его тоже любит. И так несправедливо, что их любовь закончится так печально. В ту ночь, пока Этьен спал в его объятиях после жарких и нежных ласк, Генри ещё долго думает о том, что их ждёт впереди. Он пытается продумать дальнейшие события, что привели бы к наименьшим потерям или совсем отвели бы опасность от людей, ставших для него близкими. Но в конечном итоге всё же приходит к решению, что и эта земля, и эта война ему с Этьеном чужды. Хватит с них крови и смерти, довольно разлук и потерь. Он увезёт отсюда Этьена, и всё забудется как страшный сон.*
Отряды галлогласов отправлены обратно, через Румейские степи, к берегам Мраморного моря — их ждут венецианские галеры у берега Адриатики, а их предводитель, лорд Лаут, отбывает в свите дамасского падишаха, рядом со своим другом. Киан всё слышал на Совете и поддержал решение друга о невмешательстве в дела иноземного царства, но сердце бьётся неровно, то замирая, то учащаясь, стоит только подумать о синеглазом юноше, стоящем сейчас рядом с дамасским правителем. В пыли и зное степи красота его была ослепляющей, а сейчас, в шелках и драгоценностях, Гела просто сводит мужчину с ума. Эсхан — это имя Киан повторяет в своих мыслях, и почему-то его распирает от довольствия, что это имя знает только он. Означает ли это, что юноша доверил ему что-то сакральное, то, с чем не готов делиться с каждым? Однозначно да! Киан видит его взгляды, чувствует его тягу к нему и, кажется, порой слышит, как бьётся его сердце рядом с ним, приходя в невероятный трепет от понимания — их сердца бьются в едином ритме. — Генри, я понимаю, это действительно не наше дело, и мы прежде всего подданные английского короля, но… Возможно, есть что-то, чем мы сможем помочь им? — Киан переводит взгляд с синеглазого юноши на своего друга, замечая на его лице ухмылку. — Ты не первый, кто говорит мне об этом, Киан. И, признаюсь, я думал о том же, но… Давай рассуждать здраво: я отметаю все попытки направить сюда британский дивизион — это исключено. Ты — подневольный лорд и не имеешь права принимать решения сам. Мы не сможем им помочь, даже если сами вооружимся мечами и ринемся в бой. Это бессмысленно, — выдыхает Генри устало, словно не хочет говорить такие слова. — Оставь это, Киан. Пусть всё идёт своим чередом, а наше время здесь закончилось. Мы покинем эти земли и этих людей, и всё забудется, словно не было ничего. Слова мужчины звучат твёрдо и уверенно, но в глубине души Генри понимает: ничего не забудется, и вряд ли хоть что-то сотрётся из памяти. Граф Райли думает о молодом халифе, о том, какую роль он сыграл в его судьбе. Пусть их встреча была случайна, но помощь Аймана продиктована его человеческими качествами. Без помощи халифа Генри ещё долго блуждал бы по царству, прежде чем нашёл возлюбленного. Айман помог им воссоединиться, но и Тамир, пусть не по собственной воле, тоже помог им: сберёг Этьена, заботился о нём, оберегая так, как считал правильным. Генри обязан этим людям своим вновь обретённым счастьем, а Киан… Видимо, его друг «обязан» своим вновь ожившим сердцем одному синеглазому юноше, и Генри не вправе его за это порицать.*
Обратная дорога до столицы пролегает так же, что и месяц назад: красная крепость остаётся позади, а песчаный Хомс провожает их по пустынной долине Эль-Бураджа; буйная речка Кара — словно живая граница долины Думайра, и знакомая деревушка Ябруд встречает их сладким финиковым ароматом и огромным золотым закатом. Всю дорогу Тамир не отъезжает от своего черноглазого халифа, хоть и не смеет открыто любоваться и ласкать взглядом. Но даже так, просто находясь близко, падишах счастлив. Мысли о предстоящей войне пугают его, а картинки того страшного сновидения всплывают снова и снова. Тамир чувствует себя проигравшим. Все его усилия оказались напрасными: он не смог удержать Этьена, и пророчество колдуньи стало пустым. Настало время принять действительность — они проиграют. Но душа его готова уйти вслед за любимым… Да только горящие огнём любви и нежности глаза халифа порой приводят в замешательство, будто и нет никакой войны, и тень смерти не нависла над ними. Есть только любовь, которой не будет конца. — Мой господин? Твои думы столь громки, что я их слышу, — усмехается Гела, оказываясь рядом с падишахом. — Может, всё же перестанешь сверлить Этьена ревнивым взглядом? Теперь он во власти своего рыцаря, который его точно никогда не отпустит. Лишь после слов телохранителя Тамир замечает, что действительно глаз не сводил с юноши, хоть и сам не понимает почему. — Неужели ты так привязался к нему, мой господин? — продолжает Гела, приходя в замешательство от молчания падишаха. — Но как же твоя любовь к Айману? — О, Гела, это столь разные чувства, словно омут и лёгкое облачко. Айман — мой человек, а Зиннур… словно мой ребёнок, — печально заключает юноша, смотря на синеглазого с улыбкой. — А ты — мой самый лучший и прекрасный друг. Не будь тебя со мной, я давно бы отчаялся. — Тамир, я верю, что всё будет хорошо, вот увидишь. — Не потому ли тебе так кажется, что твоё сердце наполнено чувством к одному человеку? Мужчине, чьи рыжие кудри ярче пламени огня, а глаза — темнее самой глубокой ночи? — широко улыбается падишах, хитро посматривая на друга. Но Гела молчит, не может озвучить правды. Впервые его сердце бьётся сильно и дыхание спирает от одного только взгляда. Да только к чему признаваться, ведь Киан покинет его, не пройдёт и дня — сядет на корабль в Хайфе и уплывёт на свой вечнозелёный остров. — Мой друг, я тебе отвечу на свой же вопрос твоими словами, которыми ты когда-то ответил мне: «В твоём сердце — прекраснейшее из чувств, что может испытывать человек в своей жизни. И оно даровано тебе Всевышним как награда, как благословение!.. Прими этот дар — любить и быть любимым». На последних словах Гела вскидывает взволнованный взгляд. — Да-да, мой прекрасный друг. Уж поверь мне, я способен различить заинтересованный взгляд мужчины от горящего истинным чувством. Тебя любят, Гела! На этих словах синие глаза юноши устремляются к небольшому отряду рыцарей, выхватывая рыжеволосую макушку. Киан едет рядом с графом Райли, о чём-то тихо переговариваясь, и Гела, наверное, впервые, видит ирландца столь удручённым и задумчивым. О чём думает этот бравый рыцарь? Или, вернее, о ком? Есть ли в его мыслях и сердце хоть крохотная доля, принадлежащая взволнованному юноше? И в этот миг их взгляды встретились. «Прими дар Всевышнего любить и быть любимым», — слова снова проносятся в сознании, заставляя сердце обеспокоено биться.***
Дамаск. 1204 год
Дамаск гостеприимно раскрывает ворота, встречая своего правителя и его гостей. Да только нет более ни шумных пиров, ни танцев и песен — весь народ замер после тревожных вестей о надвигающейся орде кочевников. Снова под сводами великолепного дворца проходит неспокойно гудящий Совет, где присутствуют вернувшиеся послы от египетского султана. Но ответ заморского владыки неутешителен: султан сам встревожен известиями о надвигающихся отрядах крестоносцев, хлынувших после разгрома Константинополя. Но обещает отправить войска в начале нового месяца. — К этому времени от Дамаска не останется и камня! — приходит в бешенство халиф, слушая ответ султана. — Что он о себе возомнил, трусливый шакал? Забыл, с чьей руки кормится? Он давно продался сицилийцам за серебро. — Мы можем оттянуть время, — решает падишах. — Направим войска ещё южнее, закроем подходы к Дамаску… — Нельзя. — Айман подавляет в себе ярость, понимая, что решение нужно принимать с ясной головой, здесь и сейчас. — Никак нельзя. Если мы уйдём к югу, Хулагу направит войска в обход по долине Эль-Рутба, зайдёт к нам в тыл и просто сметёт наши отряды. Нужно держаться позиции. Мы не может растягивать войско по периметру. — Нужно выставить отряды частоколом, выйти навстречу и бить прямо в лоб, — голос рыцаря среди гула арабского говора звучит странно, и все смотрят на Генри непонимающе. Айман смотрит на чужестранца глазами, в которых удивление и надежда. — Дозволено ли мне будет говорить? — Генри понимает, что вмешивается не в своё дело, но всё же… — Говори, — Айман опережает своего падишаха. — Надо заставить кочевников выйти на непривычную для них местность. Их основная сила — это конница. Нужно лишить их этой силы, заставить спешиться, и самим сделать упор на пехоте. — Что ты предлагаешь? — Айман жестом заставляет умолкнуть загудевших советников и военачальников. — Уходить. — Генри и самому непривычно: он не собирался участвовать, а тем более принимать решения на военном совете. — Но не на юг, а на запад, навстречу кочевникам. Поднявшийся вслед за словами рыцаря недовольный ропот даже Айману не остановить. Выкрики «Что этот чужеземец себе возомнил? Крестоносец хочет нашей скорой погибели!» звучат громко и грозно. Тамир решительно поднимает руку, выступая вперёд. — Скажи, рыцарь, ты можешь подтвердить свои же слова? — Да. Генри не уверен, может ли он назвать имя… На миг перед глазами предстаёт скуластое лицо с драконьими глазами и короткими белыми прядями. Конрад!.. Генри сам поражается, какой болью отозвалось это имя в его сердце, и рука неосознанно сжимает рукоять меча. — Да! Такую тактику применил барон Конрад фон Тироли, полководец и главнокомандующий армии крестоносцев, при захвате Константинополя. Город был захвачен до заката солнца. — Сможешь поведать нам о тактике Белого рыцаря? Айман безошибочно угадывает, о ком говорит Генри, на что тот лишь кивает коротко. «Во что ты ввязываешься, граф Райли?» — в мыслях ругает он сам себя, когда всё же просит: — Я могу взглянуть на карты?*
Дамаск алеет в предрассветной дымке и шум за воротами отдаётся тихим эхом лязга мечей и ржания коней — отряды халифа отправляются к Тадмору. Генри не мог не попрощаться с Айманом и потому оставил своего прекрасного возлюбленного досматривать сладкие сны в их мягкой постели, вышел к воротам. — Знаю, мне вовек не расплатиться за твою доброту и щедрость, — рыцарь пожимает руку халифу, провожая в опасный поход. — Я обязан тебе и жизнью, и своим счастьем. — Это воля Всевышнего, мой друг, — улыбается воин, — я лишь подчинился ему. Будьте счастливы. — Я хочу пожелать того же и вам, — Генри с улыбкой отвечает на пожелания халифа, но осознание того, что, возможно, видит Аймана в последний раз, сжимает сердце рыцаря. — Айман, неужели нельзя ничего поделать? Я понимаю, война есть война, и смерти в ней неизбежны, но можно покинуть эти края и оставить… — Оставить долины и реки, населённые ни в чём неповинными людьми на растерзание монгольской орде? Нет, Генри, не говори об этом. Я всё решил… Мы всё решили. Сражению быть. И пусть лучше я паду в пылу битвы, умру как истинный воин — в седле и с мечом в руке, — чем буду прятаться в крепости, как трус. — Мне жаль, что я оставляю вас в такой момент, но над обстоятельствами я не властен. Прощай, Айман. — Прощай. Ты помог нам своими советами и наставлениями, твой боевой опыт бесценен. Не твоя вина, что силы не равны. Наш мир падёт, это лишь вопрос времени. Не жалей ни о чём. Такова судьба, такова воля Всевышнего, и мы покоримся ему! Аминь. — Аминь. Генри ещё долго смотрит вслед отряду халифа. Он знал, что по всей долине Эр-Рутба — с севера от Алеппо, с юга от Аммана, и от самого Дамаска — огромной людской рекой текут отряды войска, подтягиваясь к Тадмору. Но знал он и то, что какой бы огромной не была армия Айюбидского правителя, орды кочевников — в десятки раз больше.
