Третий

      Жираф помнит Пугода еще юнцом, оборванцем с улицы без дома, семьи и надежд. Жираф помнит его наивные светло-карие глаза, смотрящие с недоверием, он помнит, как тот жался к Модди, в поисках тепла и безопасности, помнит Модди, который еще тогда едва ли претендовал на наследие управления мафией. Но сейчас… сейчас все по-другому, у Модди власть в руках, а Пугод смотрит сквозь призму ненависти и смеется, как сумасшедший, просто потому что психика не выдержала и дала сбой. Но Жирафу плевать, плевать, что у Пугода едет крыша, у него у самого проблемы, у него проблемы, потому что в его глазах Пугод идеален, до тошноты, до скрипа зубов, что хотелось его либо уничтожить, либо прижать к себе, защитить, полюбить, потому что в глазах он все еще наивный юнец без дома, семьи и надежд, который жмется к Модди, как к единственному спасению. Жираф не научился любить, он умел только ненавидеть, и он ненавидел, до безумия, чувствуя, как с каждым днем зависть и гнев отравляют его и без того больное сознание.

***

      Жираф пьяно смеется, смотря мутным взглядом на Пугода, на лице которого сверкает довольная улыбка. Пугод улыбается, меняет белоснежные дилерские перчатки на свои личные, такие же белоснежные.       Казино это свет сапфиров, это глянцевые карты и многочисленные фишки, это запах алкоголя в воздухе, это смех, это лесть, это бесконечная игра, и Пугод купается в этой атмосфере. Его мозг был заточен на то, чтобы отмывать кучи денег без последствий, его руки созданы, чтобы считать эти кучи денег.       — Как долг платить будешь, Жираф? — спрашивает Пугод, гуляя взглядом по лицу Жирафа, который в пьяном бреду, откинувшись на спинку стула, снова пьет, но уже не из бокала, а из горла стеклянного массивного графина.       — Натурой, Пугод, на-ту-рой, — шутит Жираф.       Пугод морщится. И стекла его очков сверкают.       У Жирафа шелковая рубашка темного-красного цвета с мелким принтом, она расстегивается случайно, так, что Пугод видит веснушки на его ключицах. Жираф веснушчатый до жути, что даже лихорадочный румянец опьянения на щеках их не перекрывает, и даже не делает менее заметными.       — Мне твоя натура не нужна.       — А что? — он икает, — не… не нравлюсь?       — Ты дешевка, — отвечает Пугод, выходя из-за стойки дилера, — будь добр отдать деньгами. Можешь налом.       — Аналом, — не сдерживаясь перебивает Жираф, и тоже встает из-за стола, подходя к Пугоду.       Жираф был выше на полголовы и так высокого Пугода. Пугод стискивает зубы, когда он подходит так близко, что приходится смотреть наверх.       — От тебя несёт, животное, — грубо отвечает Пугод, но Жираф его игнорирует.       — У тебя… у тебя тут есть, — язык заплетается, — туалет, или… или кабинет?       Пугод кивает, недоуменно глядя на Жирафа.       — П-пошли.       Под руку берут, но Пугод сразу одергивает, отходя на приемлемое расстояние.       Кабинет у Пугода в казино небольшой, и даже пустой. И дело даже не в том, что Пугод здесь редко бывал, отдавая предпочтение нахождению в зале, в качестве дилера или просто наблюдателя, а скорее от того, что те же папки с документами на полках стояли до тошнотворного ровно, а на столе ничего не стояло кроме стоечки для ручек, печати и малой стопки бумаг.       Пугод, заходя в кабинет, не зажигает привычный боковой свет, который удобно встраивается в многочисленные, но пустые полки закрытых стеклянных шкафов, а наоборот зажигает лампу, стоящую недалеко от стола, рядом с темным кожаным диванчиком.       Жираф проходит за ним, и немедля бесцеремонно подходит вплотную, кладёт руки на талию, и предпринимает попытку поцеловать Пугода, который сразу же реагирует, отталкивает и сморщившись не сдержано выдает:       — Фу, блять.       Жираф смеется, но внутри у него что-то ломается.       Пьяная тварь.       — Ну-у, Пугод, что ты так… — Жираф не сдается, но теперь вместо того, чтобы притянуть за талию и поцеловать, как ему хотелось, он легко поддталкивает Пугода к тому самому диванчику, призывая сесть.       Пугод повинуется, садится, не спуская взгляда с Жирафа, закидывает ногу на ногу.       Жираф же, как только Пугод садится, опускается перед диваном на корточки, кладет руки на колени Пугода и разводит в стороны. Пугод усмехается, понимая, что к чему, не останавливает, разрешая Жирафу продолжать. А он и продолжает. Кидает томный пьяный взгляд снизу-вверх, и медленно, не спеша ведет руками по ногам Пугода в тонких темных брюках, от острых коленей до бедер, где находит ремень.       — Как же ты обходителен, — отмечает Пугод. Ему не нравилось, что Жираф тянул.       — А ты хочешь грубо? — переводит тему совершенно не в то русло Жираф, зацепившись по привычке за тему, которая ему, либо выгодна, либо нравится.       — Хочу уже увидеть, как трахаю твой рот, — Пугод не идиот.       Жираф усмехается. Пугод действительно не идиот.       — Ты так нетерпелив, — флиртует Жираф, расстегивая темный кожаный ремень на брюках Пугода, который, вместо того чтобы помочь, откидывается на спинку диванчика, усаживаясь по-удобнее.       Справившись с ремнем, Жираф расстегивает молнию, встает на колени, придвигается ближе, чтобы лицо находилось на нужном уровне, и, про себя усмехнувшись, целует Пугода чуть выше паха.       Пугод напрягается, но не показывает этого, наоборот, пытается принять более расслабленную позу.       — Не… не боишься, что откушу член? — пьяно шутит Жираф, кинув на Пугода взгляд.       Тонкие пальцы легко обхватывают резинку белья, оттягивая, чтобы приспустить ниже, но Пугод, сука, не хочет даже помочь снять с себя штаны.       — Я выбью тебе зубы, — предупреждает Пугод.       Слишком очевидно и тупо Жираф шутит, что Пугод не может ответить никак кроме грубости. Хотя, зная это животное, стоило бы сто раз подумать, прежде чем вообще позволять ему подходить. Пугод теперь невольно думает о том, что Жираф действительно может откусить член, или что-нибудь в этом роде. Но это всего лишь паранойя, Жираф конченый, но вряд ли на такое способен. Тем более Пугод не шутит, что выбьет ему зубы в случае чего. Не собственноручно, очевидно — дряная кровь не испачкает его руки.       Жираф снова смеется. Колени уже начинали болеть от неудобного положения, и он, положив руки на бедра Пугода, притягивает его ближе к себе. Пугод в недовольстве скалится, но не отодвигается обратно. Пугод эгоистичен до жути, когда дело доходило до его собственного удовольствия, но тем не менее податлив, хоть и остается жаден до личных границ.       Устроившись между ног Пугода, Жираф произносит, прежде чем берет член в рот:       — Лучший минет в твоей жизни.       — От лучшей шлюхи, — иронизирует Пугод.       Он явно будет не лучший, потому что это делает Жираф. А еще от него отвратительно несёт спиртным, что Пугода мутит. Не выносил резких запахов, особенно алкоголя и табака.       Жираф берет сразу наполовину, старательно обводит член языком, прикрыв глаза, старается возбудить, что у него, к сожалению для Пугода, получается. Пугоду ну очень не хотелось никаким образом тешить его самолюбие, но организм берет свое, реагирует на прикосновения, и очень даже живо. Рот у Жирафа горячий, а язык юркий. Пугод шутит «про себя», что у Жирафа еще глубокое горло. Черного пояса только не хватает.       Оттянув еще немного белье вниз, Жираф берет глубже, почти до упора, что даётся ему легко. Пугод шумно втягивает воздух носом, чувствуя приятную тяжесть внизу живота от прикосновений Жирафа. Он ни разу не признает, что возбудился быстро. Либо это заслуга Жирафа, который действительно что-то понимал и умел, либо его молодого изголодавшего организма.       Жираф, к слову, не спешит, сосет медленно, что у Пугода закипает кровь в жилах от недостатка динамичности. Хотелось сразу больше. Чтобы побыстрее закончить, но Жираф медлит и видимо наслаждается процессом, судя по его довольному лицу.       — Тебе идет мой член во рту, — Пугод надменно усмехается, — но ты такой медленный.       Жираф отстраняется, выпуская член изо рта. Сразу глубоко вдыхает воздух, смеется и отвечает:       — Все же любишь г-грубо.       Такая тварь, настаивает на своем.       — Быстро, — хладнокровно поправляет Пугод. Но внутри него бушует ураган гнева. Он думает о том, что было бы славно все же выбить Жирафу зубы. Чтобы было удобнее сосать, разумеется.       — Как ж-же мне…       — Соси уже, — перебивает его Пугод, и так зная, что тот скажет.       И слава черту, Жираф не продолжает, а наоборот, снова берет член в рот, сразу на всю длину, действуя теперь чуть активнее.       — Вот и умница, — хвалит его Пугод, и его самолюбие вот-вот достигнет своего апогея.       Потому что смотреть на старательного Жирафа с членом во рту было до эгоистичного приятно.       Жираф насаживается ртом, водит языком по венкам возбужденного органа и кидает взгляды из-под светлых ресниц, и Пугод смотрит, смотрит в ответ, по-злому самодовольно. У него перед глазами пелена, но взгляд острый, испепеляющий, и Жираф сосет активнее, заглатывая больше, чтобы сделать Пугоду хорошо, чтобы он посыпался от его действий. И Пугод сыпется, потому что у Жирафа горло узкое и язык умелый. Он вцепляется в обивку дивана пальцами, сжимая так, что дорогая кожа трещит. И Жираф ухмыляется замечая этот жест.       Жираф ненавязчиво ведет руками по коленям, по бедрам, любовно оглаживая тело, поднимается выше, до члена, и Пугод, смотрящий сквозь очки, жестко произносит:       — Без рук.       Жираф подчиняется. Не потому что так сказал Пугод, а потому что он так захотел. Пугод сам себе выроет яму.       Пугод усмехается, сначала тихо, а потом в полный голос, почти смеется, видя как послушно Жираф прячет руки за спину, работая только ртом.       Жираф знает, что скажет Пугод, и Пугод говорит очередным плевком в его достоинство:       — Какая же ты блядь.       Жираф принимает правила игры, отыгрывает свою роль, потому что это сплошная выгода. Возможность коснуться Пугода так близко выпадает не каждый день, потому что Пугод гордый до ненависти к себе, брезгливый до боли в пальцах. И довести его до оргазма своими руками (ртом) дорогого стоило, потому что в другой раз увидеть такого хрупкого и уязвимого Пугода возможности не будет.       У Пугода рушится самообладание с каждым движением языка Жирафа. Пугод вздыхает шумно, это мог бы быть стон, и хочет прикрыть глаза, зажмуриться и вцепиться во что-нибудь зубами, по привычке, но вместо этого пальцы терзают обивку дивана. Он так ломается.       Жираф, смотря краем глаза, думает о том, как Модди раскладывает такого Пугода почти ежедневно, и как такой Пугод эмоционально отвечает, потому что Модди было можно видеть все, Модди имел над ним власть, и Пугод этой власти доверял, и потому ложился к нему спиной, расставлял ноги, и поддавался, почти бесприкословно. Жираф завидует, безумно завидует, потому что он тоже хочет, чтобы Пугод под ним гнулся в истоме, чтобы Пугод его умолял, чтобы Пугод нуждался в его прикосновениях. Но Пугод слишком упрям и его упрямство едва ли можно пробить.       Жираф ждёт, когда Пугод вцепится ему в волосы, умоляя взять глубже, но Пугод не вцепляется, терпит, зная, что Жираф ждет, когда он сдастся.       И Пугод почти сдается, выгибается в спине до хруста, когда кончает, откидывая голову назад — Жираф почти уверен, что Модди его в такие моменты кусает за шею, или обхватывает пальцами, чтобы слегка придушить. В рот горячо кончают и Жираф глотает все, не подавившись. Он спешно встает со своего места, колени предательски ноют, и, пока Пугод еще не успел отойти от оргазма, берет его шею, притягивает и целует, так глубоко насколько это было возможно. В поцелуй недовольно мычат, но он берет свое, даже зная, что Пугод потом прострелит ему колени за такое. Его с трудом отрывают и Пугод смачно сматерившись, удаляется из кабинета в поисках воды и раковины. Жираф так и представляет, как Пугод пытается отмыть рот с мылом. Жалкое зрелище.