Оставляя бога

Барбара знала, что это он во всём виноват. Он сломал ей жизнь, счастливую жизнь, полную друзей, эмоций. Всё он. Всё его голос в голове. Просто однажды проснулась, а он говорит с ней. Он. Святой Барбатос, бог-покровитель их страны. Лет пятьсот назад в него верили безоговорочно, посреди самой большой площади стояла его огромная статуя, а храм был едва ли не важнейшим зданием столицы. Сейчас… сейчас все по-другому. Религия стала увлечением, стала занимательной частью культуры, не больше. Барбатос потерял лицо — оно стерлось даже у каменной статуи. Крылья обломились, кое-где пятнами расплывались неаккуратные граффити. Барбатос перестал быть богом. Барбатос стал лишь голосом в её голове. Он шептал ей комплименты, он был так мил, он берег её от опасностей. И Барбара верила ему. Чувствовала, что это не ложь, чувствовала, что это её бог. Бог, которому она молилась в которого отчего-то так отчаянно верила с самого детства. Барбара приняла Барбатоса внутри себя. Мир не принял Барбару. Девочка слышит в голове голоса — у девочки поехала крыша. Она бы сама себе не поверила, правда, наверное, тоже сочла бы за сумасшедшую. Но это он, Барбара знает, это тот, кто смотрит на неё с высоту каменной статуи. Это лорд Барбатос, и он любит её. Барбаре двадцать один год, у Барбары больше нет друзей, нет учебы, нет работы и даже семьи. У Барбары есть её вера. И храм. — Почему я? Не знает, это слёзы счастья или горя. Она не знает, рада ли она быть его избранницей. Она не знает. Но вопрос рвется из груди с надрывом, с вскриком, что так сильно напоминает визг загнанного животного. Барбара чувствует, как паутина оплетает все её тело. — Потому что в этом мире порока ты, Барбара, прекрасный цветок, пробившийся через камень чужих грехов, — шепчет он, и его голос звучит внутри, но все равно отражается от стен пустеющего храма. Триптих витражей, что снизу кажутся узорами, которые солнце само выводит на стекле. Но ей надо выше, она откуда-то знает это. — Я сошла с ума? — она знает, что нет. Но спрашивает и спрашивает. Надеется, что сошла. — Они все сошли с ума, Барбара, — эхо все громче, оно режет уши, и Барбара зажимает их ладонями, почти что всхлипывает, но несется по лестнице вверх. — Взгляни, Барбара, взгляни на свой город. Разве там осталось хоть что-то святое? Разве свобода есть величайшая ценность? Разве они не убивают, насилуют и уничтожают по прихоти? Громко. По пальцам бежит кровь, чертит линии по мочке уха и капает на каменные ступени. — Барбара, разве они не уничтожили тебя? — Я не держу на них зла, — шепчет одними губами, а ноги гудят уже так, что подгибаются колени. — Не держу! — Конечно, не держишь, ты же мой цветок. Все рождаются на этот свет чистыми и непорочными, и лишь некоторые эту чистоту — свободу — сохраняют, — он мудр, а голос такой юный, но глубокий. Барбара выскакивает на верхний балкон, с высоты храма глядя на родной Мондштадт. Город живёт: машины текут по улицам, тротуары заполнены тенями, что движутся вслед за хозяевами, зеленеют парки, плещется озеро за стеной. Пасмурно. У них редко бывает так мрачно. Но сегодня тучи облепили небосвод. — Он сильно изменился, — голос. Голос не в голове. Он рядом, словно бы вокруг, словно бы везде. Руки, сжавшие ограждение, дрожат, глаза бегают, в горле стоят рыдания. Барбара не знает, что испытывает. Барбара знает, что это он. — Я не вижу в этих стенах свой город. Барбара тоже. Всю жизнь она ощущала себя неправильно, странно, скованно. И лишь в храме находила спасение. — Но мой Монд ещё живёт, Барбара, — что-то теплое, что-то невесомое ложится на плечо. И Барбаре хочется свалиться, упасть на колени и забыться в рыданиях, в своем фанатизме. В сумасшествии, о котором говорил ей каждый. Она хочет потерять рассудок. Сейчас же. Хочет сжимать его руки, хочет целовать их и лить слёзы на каменный балкон. Полностью раствориться то ли в своем счастье, то ли в своем горе. В своей вере. В её боге. — Я вижу его отражение в твоих глазах. Ты последний осколок души Мондштадта. Моего Мондштадта. — Но Вы… Вы вернулись сюда, вернулись домой, — шепчет, и кровь капает с мочек на плечи, дрожащие от катящихся слез. — Сердце Мондштадта, Вы — наша надежда, наша любовь. — Ты знаешь, что это не так, Барбара, — ее трясущиеся ладони накрывают чужие. Нежные, прохладные, они держат ее пальцы так тепло и заботливо, что она не может не верить. — Знаешь ведь, что значит моё пришествие. Барбара поджимает губы. Барбара читала священные книги. Барбара знает. Его ладони скользят по ее руками, до самых плеч, потом по ключицам. И прижимают к чужой груди, ближе, так что кожу жжет. И Барбара вскрикивает, закрывает лицо руками и воет от рыданий, не понимая, как может сдержать всю ту бурю чувств. Как сдержать шторм. — Моё Пришествие не твоя вина, Барбара, — шепчет. Шепчет ей на ухо. И Барбара знает, что по его щекам стекают слёзы. Барбара верит, Барбара чувствует его боль. Своей кожей чувствует. — Я люблю этот город, — словно это может что-то значить. Словно это остановит то, как мягко он поворачивает её к себе. Но Барбара не смотрит. Закрывает руками лицо, жмурит глаза и все рыдает. Ладони на её плечах сжимают сильнее — Барбара, — он зовет её. Зовет, как родитель, как учитель, как наставник, как возлюбленный. И Барбара дрожит сильнее, но убирает руки. Убирает их доверчиво и покорно. И распахивает глаза, так испуганно, так кротко. — Беги. И она летит. Падает, раскинув руки, глядя, как балкон остается где-то наверху. Не боится, просто летит вниз, а перед глазами лишь глубина зелени его взгляда. Лишь вечная мудрость, вечная любовь и вечная тоска. Барбара летит с балкона, летит, потому что её бог толкнул её. Летит и не боится ни секунды. Потому что цепляется, потому что приземляется на мягкое, потому что лишь царапает колени и локти. Смотрит наверх, смотрит на балкон храма. Смотрит вечность пары мгновений. И бежит. Прочь за стену, по улицам, вдоль домов, больниц, школ и парковок. Вниз по ступеням, минуя людей и машины. Бежит, глядя лишь на высоту стены. Бежит, оставляя за спиной храм и своего бога. Бежит, пока под подошвой ботинок звенит мостовая. Бежит. И падает на дорогу прямо за гранитной брусчаткой моста. А вместе с ней падает и мост. Тучи сгущаются, шторм поёт похоронный марш. Барбара закрывает глаза. А когда открывает, Мондштадт уже пожирает священный огонь, раздуваемый всеми ветрами. Озеро выходит из берегов. С севера идёт пурга. Ибо вторым Пришествием Барбатос покарает город, что забыл о свободе.