Протяни руку

Зачем нужно жить? Для чего я существую? Будет ли другим лучше, если такой обузы как я, не будет?

      Ответы на вопросы у каждого свои в разные периоды жизни. Нет ничего плохого в том, чтобы иногда остановиться и задуматься об этом, совсем на немного, лишь для легкой эмоциональной встряски, для принятия некого важного решения в жизни, а после идти вперед с новыми силами. Вопросы, естественно, у каждого свои, как и пути решения к ним.        Страшно, когда это решение приводит на крышу школы и подталкивает стоять на самом краю, смотреть вниз и чувствовать легкое головокружение вместе с комом в горле, что заставлял упрямо молчать и глотать соленые слезы. Ужасно видеть, как дрожащие бледные, слишком тонкие, пальцы вытирают влагу с щек, просто потому что мешают совершить шаг вперед, пока в голове лишь статистика самоубийств и некое облегчение от этого.

Он в этом не один.

      В пустом взгляде появляется некая теплота, а дрожь в руках медленно успокаивалась, высота кажется не такой пугающей, даже заманчиво любопытной. Вопросы больше не беспокоят воспаленную голову, отдаются некой пустотой, а перед глазами, как многие пишут, не появляются картинки жизни. Ничего такого, после легких истерик, знаете ли, совсем не до этого, а решимость сама приходит.

Не слишком ли рано? Что скажут те, кто меня любит? Нужен ли я хоть кому-нибудь?

       Шаг назад. Он колеблется сильнее с каждой минутой, хотя обещал себе совсем покончить сегодня, сейчас. Все же вспоминаются чужие, родные глаза и улыбки, тёплые слова и размытые силуэты людей, что когда-то были с ним добры.

Они уйдут, как и все, вот оно тебе надо? Будет больно.

       Уже уходили, покидали по-разному: с издевательским смехом и позором, с доброй улыбкой и извинениями, — последние всегда вызывали странные, смешанные чувства. Их дороги просто разошлись, и насколько бы замечательными они не были, он всегда будет просто прожитым периодом, — неудачливым и самым печальным, которого покинуть невозможно, потому что мало ли что в голове?       В голове красочные картинки в крови, безграничные сожаления о своих действиях, непринятия себя и безграничное недоверие смешанное с желанием найти того самого, что поможет в этом, — глупо, да?

Я сам во всем виноват.

       Этого хватает, чтобы убедить себя сделать три шага вперед навстречу холодному вечеру, в последний раз увидеть заходящее солнце и дымку облаков, а после закрыть глаза и с пустой головой шагнуть навстречу смерти.

В голове пустота, под ногами тоже, а земля становится ближе. Ведь так?

***

      Утро начинается с улыбки, нежеланием вставать с теплой и мягкой кровати, играющих лучей солнца на стене, что привлекали внимание своими красками. Разлеплять глаза всегда сложно, но сегодня был важный день, так что проснуться организм решил самостоятельно еще в четыре.       Наблюдая за тем, как на светлых обоях собственной комнаты пляшут солнечные зайчики, вспоминая слова тети о том, что это лишь игра зрения и стекла, чувствовал себя незабываемо умным за такие познания в свои юные годы.       Осторожно приподняв одеяло, стараясь не издавать скрипов переполз к краю кровати и разлегся звездочкой на спине, при этом свешивая голову вниз, к полу, отпуская свои белые волосы в свободный полет, разглядывая уже в другом ракурсе. Немного солнца, двухстороннее стекло и светлые обои превращают комнату в маленький мир волшебства только для него одного, хотя этот момент хочется с кем-то разделить.        — А-Цин?        Услышав знакомый голос и подняв голову к двери, замечая миниатюрную темноволосую женщину в серой пижаме, крайне растрёпанную, с улыбкой кивнул и вновь лег, привлекая внимание уже к себе, похлопав рукой по кровати. Женщина подходит осторожно, старается не закрывать обзор, а после садится на пол и облокачивается на спинку кровати, смотрит туда же, куда и маленький взрослый.        — Тетушка Лин говорит, что радуга появляется на стене, когда прямые солнечные лучи попадают на стекло, а второе их отражает и изображает на поверхности. — улыбка становится шире, а наблюдение и на чужие слова одобряюще кивают. — Мы тогда оставались на месяц вместе, она многому меня научила.       Наблюдая за тем, с каким интересом наблюдают за обычным явлением природы и как внимательно слушают, резко переворачивается на живот и подползает ближе. Рука тянется к манящим волосам, что всегда, сколько он себя помнит, пахли успокаивающими травами после дождя, осторожно касается темных прядей и накручивает на маленький палец, все сильнее хмурясь.       — Ох, значит, моя занудная старшая сестричка решила научить такому своего племянника? — стоило немного выпрямиться, как темные, безумно мягкие пряди, упали на спину, тем самым, давая полное право делать с ними что угодно. — Я рада, что она тебе нравится, ведь Лин-Лин от тебя просто в восторге.       Цин, несмотря на слова, прекрасно об этом знал: похожая женщина на его мать, но с маленьким дефектом, была просто восторге, когда они приходили к ней в гости. Вечно кормила сладостями, гладила по голове и с интересом играла с ним, при этом попутно рассказывая истории из своей медицинской практики. Она интересная, такая же красивая, как и мама, хотя нет, красивее мамы никого нет, очень умная и добрая, но почему-то всегда одна, что иногда огорчает.       — Почему у неё нет своих детей?       На его вопрос лишь улыбаются, слегка посмеиваются, — видимо вспоминая что-то очень забавное, — а после отдаются в умелые маленькие руки, что уже плетут красивую косу. Осторожно, боясь навредить, каждую прядь, отмечая, что они теперь не только пушистые, слегка ломкие, тяжело вздыхает и протягивает ладонь для резинки.       — Знаешь, некоторым не суждено иметь детей, по-разным причинам.       Резинка, черная махровая веревочка, падает в детские руки, но не торопились сжимать. Хмурясь, думая о такой несправедливости, чувствуя, что взрослые что-то не договаривают, все же быстро, хоть и неумело, закрепляет резинкой и тут же тянет руки к шее и обнимают, складывая ладони на груди, где гулко бьется сердце, тянутся к волосам и вновь чувствуют родной запах, но уже четче.        — Как всегда красиво, — матушка разглядывает себя в зеркале, что висело рядом со шкафом до самого пола, подмечает старания и улыбается, от такого становится радостнее. — Ладно, любимчик, пошли завтракать, я блинчики испекла.       Целуя в щеку, а после отпуская руки, давая возможность встать и подождать, пока он сам оденет мягкие тапочки с кроличьими ушками, дает руку и сжимая, ведет на кухню, попутно что-то рассказывая о сегодняшнем дне.

Они должны съездить в парк развлечений с тетей Лин, что выкрала из плотного графика свободный день.

~{Это должны были быть лучшие выходные в жизни десятилетнего мальчика, но они обернулись больницей и слезами тети, что никогда не проявляла себя так открыто. }~

      Поглаживая по дрожащему плечу тетушки, замечая суету в карете скорой помощи, смотрел на каталку и разглядывал слишком бледное лицо матери.       Они просто решили поесть сахарной ваты, даже купили её, о чем-то говорили, а после тихие слова о головокружении матушки и громкое падение. Никто не успел среагировать из них, а когда уже повернулись, то заметили её без сознания, а из головы текло что-то темное, жидкое, дурно пахнущее и липкое. Тетушка тогда плакала и кричала о помощи, кто-то вызвал скорую, быстро собралась толпа, а он стоял рядом и с широко открытыми серыми глазами, наблюдал за тем, как улыбка с лица матери сходит на "нет" и меркнет.       Кто-то из людей в халате просит тетю не плакать, показывают на ребенка, и тогда на этого человека кидают такой взгляд, что лучше бы и ничего не говорил. Тетя умела затыкать так, хороший навык, которому он обязательно у неё научиться, но пока что мысли были только о том, что та жидкость текла не просто так и хорошего не несет.       Уже в больнице, он чувствует тот же запах, что шел от матери в последние месяцы и некое волнение вновь появляется в детском сознании, слезы тетушки кажутся оправданными, а стоило заметить, как матушку увозят на каталку в «Неотложную помощь» слезы сами появляются. Они долго сидят на скамейке, молчат и держатся за руки, стараются не поглядывать в ту сторону, пока к ним не подходит человек в белом халате и что-то не говорит тете. Та рассыпается в благодарностях и наконец-то сменяет то пустое выражение на что-то более радостное, — становится легче.        — А-Цин, ты сегодня переночуешь у меня.       Детское упрямство заставляет сидеть, складывать руки на груди и мотать головой, но на него не кричат, лишь склоняют голову в бок и тяжело вздыхают. Проводят дрожащей ладонью по белым волосам и с улыбкой целуют в висок, поднимаются и протягивают руку.       — Что с мамой? — протянутая рука напрягается, он видит, как вены становятся ярче, прямо как та жидкость. — С ней же все хорошо?       Тетушка не будет врать, точно, она не из тех людей, но он поздно понял, что врать, — это сущность взрослого. Он поймет, что это было для его блага, простит, но будет относиться к словам с опаской, всегда перепроверяя их самостоятельно.       — Все будет лучше, мы за ней скоро придем, — в руку ложится маленькая нежная ладошка, а вскоре Цин оказывается на руках, укладывается щекой на грудь и чувствует противный запах вперемешку с цветочными духами. — Ты устал, А-Цин, давай вернемся на такси домой.

~{Но скоро её не забрали. }~

       Тетушка становилась нервной и неловкой, отмахивалась работой и пыталась быть рядом. Он также ходил в школу, делал уроки и читал книги по вечерам, но почему-то все чаще слышал всхлипы из соседней комнаты, стараясь не шевелится, чувствовал, что ему что-то недоговаривают, и не заходил туда.

В одну из ночей он не выдержал.

       Сам, скрипя половицами, осторожно открыл закрытую дверь и проскользнул внутрь. Было темно, что-то увидеть просто невозможно, но вот услышать приглушенные рыдания, прям как его, будто в подушку,— можно; подходит к дрожащему комку на кровати и тянет за край одеяла.       Все успокаивается в одно мгновение, на него смотрят, хоть и ничего особо и не видят, а маленькие руки тянутся к теплому телу, за лазят на кровать и осторожно обхватывают щеки женщины, хоть и неловкого, вытирают влагу и заставляют смотреть в темноту, где должен был быть он.       — Прости, я тебя напугала, наверно… — от него отмахиваются, стараются не всхлипывать, будто задерживают дыхание, правда плохо получается, садятся на край кровати и встают. — Ты чего здесь? Если пить, пошли налью.        Вместо ответа маленькие руки тянутся к её, тянут обратно в теплую постель, укладывают на спину и ложатся рядом, при этом обнимая со всей силой что было. Сверху тяжело вздыхают, поглаживают по голове, и теперь влага на щеках уже у утешителя, что просто хотел немного тепла. Он не хотел плакать.       — Прости меня, Му Цин, — снова слыша это, останавливая слезы с неким придыханием, пытался осмыслить каждое слово, но что-то вечно опускал. — Твоя тетя, как бы сильно не хотела все исправить и жить «долго и счастливо»… Я ничего не могу… Они…        В ту ночь, как и последующие, на протяжении несколько месяцев, они спали в одной кровати. Тетушка так и не смогла отказать ему в этом, потому прижимая к себе каждую ночь, пыталась не плакать. Проводила все больше бессонных ночей с ним рядом, поглаживая по голове и надеялась, что ему снится что-то хорошее.

~{Больница и мама пахли в последние месяцы одинаково. }~

      К матушке пустили через две недели, но только тетю, заставляя ждать на скамейке. Разглядывая пустые коридоры у палаты, стоящий рядом с диванчиком огромное зеленое растение со странной формой листьями, продолжал чувствовать тот же запах.       Стоило тетушки выйти и начать громко ругаться с врачом, переговариваясь о чем-то своем, проскользнул в палату, при этом мысленно извиняясь перед ними, — за то что нарушил запрет,— но желание встретить матушку и вновь обнять, зарыться в темные пряди и увидеть её улыбку, — было сильнее.       Он её видит и улыбка меркнет на глазах, — на краю кровати сидел совершенно другой человек: темных прядей, в которых он любил зарываться пальцами, не было, больничная одежда свисала с тела, а руки, что еле держали ручку, были слишком худыми, на лице пролегли тени. Слишком бледная, спокойная и пустая.       Они встречаются взглядами. Цин замечает, что в некогда теплых карих глазах, был леденящий холод, а губы, давно истерзанные, будто пытались что-то сказать, но, видимо, не знали что именно, после появился болезненный румянец на щеках, и вот тогда становилось страшно.       — М..мам? — осторожно подходя ближе, подмечая, что за ним наблюдают, укладывает ладонь на острую коленку. — Тебе сильно больно?        В ответ молчание. Он замечает непонятное оборудование и слышит тихие писки, после рядом стоящую капельницу и трубку, что ведет от подвешенного мешочка с жидкостью к руке с огромной иголкой. Точно не зная зачем, не решился трогать и спрашивать об этом, лишь погладил по бедру и тяжело вздохнул, — он чувствовал кости сильнее, чем обычно.       — Нет, дорогой, сейчас уже лучше, — голос казался слишком слабым, заставлял сжимать белую ткань в руках и волноваться сильнее, чем до того, как его оставили в коридоре и не дали даже посмотреть, теперь было понятно почему,— не хотели шокировать. — Лучше скажи мне, что у тебя нового за это время?       Смотря в те же темные глаза, не замечая привычного тепла, осторожно садится на край кровати и свесив ноги рассказывает: о продленках, оригинальных поделках, прогулках в парке, красивых растений, что он видел до этого в парке, хороших оценках в школе и тете.        — Тетя, почему-то, стала очень раздражительной, — качая головой, до сих пор слушая, как за дверью доносятся сбивчивые угрозы в стороны врачей, посмотрел на матушку. — Она не спит, все время плачет. Я даже к ней прихожу по ночам, но она все извиняется. Что мне сделать, чтобы вы были счастливы, мам?        Казалось, что на лице матушки расцвела улыбка,— странная,— печально брошенный взгляд на дверь были тому подтверждением. Для ребенка это странно, но после, когда он подрастет, поймет одну вещь, — между сестрами никогда не было такой открытости. Старшая всегда была намного сдержаннее, ведь того требовала профессия, казалось, что пренебрегала семьей, и, о боги, всем верилось, что она просто ненавидит младшую сестру.       — Лин, она… Свыкнется с мыслью, — худощавая рука тянется к детским, осторожно берет в свою ладонь и наклоняется, будто хочет рассказать секрет. — С ней может быть сложно, но она правда тебя любит, и если хочешь сделать счастливой, — дай ей время и слушайся. Хорошо?        — А как же… — смутные чувства и запах снова пробрались в голову, засели глупым волнением и непонятной опасностью. — Ты?       — Я всегда буду рядом.       Материнская улыбка получается вымученной, а губы, что снова целовали в лоб, казались слишком холодными. Она отпускает его руки, когда в палату врывается врач и начинает требовать, чтобы маленький посетитель вышел, а тетя, что стремглав, чуть ли не дала подзатыльник ему, называя «Дилетантом», взяла на руки Цина, даже не взглянув на сестру. Она смотрела с улыбкой, кажется, искренне веселясь, и напоследок помахала рукой.

~{Никто не знал, что это будет их последняя встреча и что в следующий раз, он увидит её в белоснежном платье на дне гроба. }~

      Она была бледной, губы давно посинели, а руки, исколотые иглами, казались игрушечными. Волосы, не те что были ранее, были искусственными и от них не пахло успокаивающими травами, лишь тот отвратительный запах лекарств.       Позже он узнал, что его обожаемая матушка уходила на месяцы из дома лежать в больнице на химиотерапии, что тетя плакала, знала о её уходе и врала она во благо. Матушка не врала, нет, лишь не успела договорить, но последние слова отпечатались в памяти навсегда.       На похоронах он не плакал, тетушка, видимо, устав от слез, лишь гордо стояла рядом и держала его за плечо, все время поглядывала и пыталась что-то сказать. В тот вечер он увидел много родственников, — все они говорили о наследстве: громко спорили с тетушкой, что лишь спокойно говорила о том, какие они «ублюдки» и выгоняла из комнаты, выслушивала жалобы и попытки отнять у неё племянника.        Одна из близких родственниц, накрашенная женщина средних лет, со слишком вульгарным видом, обвиняла тетушку в том, что от семьи она отказалась давно и будет хорошо, если ребенок останется у «двоюродной тети». Цину только и оставалось, что мотать головой на такие предложения и прижиматься к любимой тетушке, что даже на похоронах возлюбленной сестры плевалась холодным ядом.       — Ты же меня им не отдашь?       Тетя, что за это время успела постареть на несколько лет быстрее, лишь улыбнулась и поцеловала, почти, так же как и матушка, когда-то, от неё пахло тем же резким противным запахом и полевыми цветами, — это было последней каплей.       Впервой за свою жизнь, вечно позитивный мальчик, рыдал на плече у тетушки и просил не оставлять, пока она поглаживала по спине и клялась этого не делать.

~{Через несколько месяцев они переехали в столицу.}~

      Цин, что взяв в учебе перерыв, по настоянию тетушки и психолога, что работал с ним, сидел дома и тихо занимался своими делами в новой комнате. Он все чаще смотрел в потолок, мог часами рисовать и ни с кем не говорить, отказываться от еды, но не плакал.

Он обещал матушке не плакать и слушаться тетушку.

      Тетушка все чаще пропадала, — собирала документы и ругалась с родственниками, называла их последними словами и клялась: «Все наследство достанется А-Цину, а не вам прохвостам. Где вы были, когда она так нуждалась в поддержке? И вы еще ублюдки, смеете заговаривать об этом со мной? Пошли вон.», — примерно эти слова он слышал каждый раз, когда в дом заявлялся какой-то родственник тети.       Он позже поймет, что им не было никакого дела до него, лишь до денег, которыми заправляла его почившая матушка, что была крайне успешной в сфере моды. Увидит в тетушке тот пример, возможно, не в словах, но стойкой в своих принципах и попытается ей следовать.

Быть похожей на неё и давать отпор этому жестокому миру.

      Из родного дома, устав от вечных криков родственников и угроз, в виде выбитых дверей и ножевого ранения тети на одной из детских площадок, под видом ограбления, уехали вместе с Лин, которая слишком устала от этого. Она хотела для него счастья, но после последней вещи, решилась на переезд и спросила его об этом.       Вот он уже помогает таскать коробки, наблюдая за тем, как тетушке становится все тяжелее, а некогда темные волосы становятся белыми с каждым днем быстрее, теперь уже выдавая их за родственников. Она любила об этом шутить, но было видно, ей с тяжело справляться одной с ним, но Лин не жаловалась.        — А где запах?        В одну из ночей, не чувствуя того резкого запаха, прижимаясь к груди Лин, чувствуя, как поглаживании по спине закончились, лишь услышал тихий смех и почувствовал поцелуй в макушку. В отличии от тети, ему было не смешно, казалось, что рядом лежащая потеряла ту изюминку, что в ней всегда была.       — Ты о запахе лекарств и вечной крови? — стоило смеху закончится, а тону перейти на мягко-насмешливый, прижала к себе сильнее и вдруг заявила. — Я ушла из больницы и руковожу здесь бизнесом твоей почившей матушки, когда вырастешь, сможешь решать что с ним делать: продавать или продолжать её дело.        — Как? — мотая головой, не понимая, как это произошло, широко раскрыл глаза и торопливо протараторил. — Ты же так любила свою работу, говорила, что твое признание бороться со смертью и выигрывать, видеть чужие улыбки, когда проводишь успешную операцию и…       Он прерывается, стоило указательному пальцу Лин оказаться на его губах, заставляя слушать уже себя. Не веря ни единому слову, почему-то вновь, как и тогда, чувствуя волнение, лишь утыкается в шею и замечает, что она пахнет теми же травами, что и матушка, даже цветов теперь нет.       — Тебе не нравился этот запах, а я…— тяжелый вздох казался печальным, таким, который бывает перед слезами, но их не было, и больше никогда не будет. — Не смогу больше этим заниматься, зная, что даже сестру не смогла спасти. Какой из меня доктор, А-Цин?       Хочется сказать, что одна из лучших с хорошо развитым клиническим мышлением и золотыми руками, но упрямо молчит и хмурится.

Она сделала это для него.

       Му Цин не ходит в школу после переезда, его обучением занимается тетя, что не только справляется с сетью ателье и разбирается с дизайнерами, но и приобщает его к этому. Показывает, что нужно брать лучшее из этой жизни: вкус в моде, еде, знаниях и людей, которых нужно держать подле себя. Госпожа Му, как он называл тетушку перед всеми, имела тяжелый характер и гениальные идеи, — она удивительно хорошо вписалась в эту сферу за несколько месяцев и стала почитаемой в модных кругах.       Ему уже не десять лет, а пятнадцать, и его обучения школьной программы давно завершено. Он все также приходит на работу к тетушке и даже принимается за крупные проекты, придумывает оригинальный дизайн и высокомерно, как его и учили, смотрит на самоучек, что даже не знают о свободных краях и дополнительном сантиметре на вещах.        — Что это мы тут делаем?       Ему уже шестнадцать, он все также не ходит в школу и не любит чужое общество, но упрямо идет на крышу с секретарем тетушки и принимает сигарету из его рук. Он улыбается, когда пытается рассказать о тяжелом характере его тетушки и о том, что она вновь выкинула букет от поклонника, — Му Цин не удивляется, лишь усмехается и затягивается.       Тетушка, что ловит их на горяченьком, обещает уволить его и выгоняет с крыши, а после подходит к краю в своем темном костюме и встает около перил, наблюдая за дневным Пекином, что давно знаком своим шумом им обоим. Они любят тишину, но скрывают это даже друг от друга.       — Госпожа Му, — голос уже не детский, не такой звонкий и лучистый, он низок и наполнен саркастичным ядом, а рука, в которой тлеет сигарета, слишком бледная и тонкая, навевает мрачные воспоминания. — Ваш новый помощник жалуется на отвратительный характер и говорит, что вы вновь кому-то разбили сердце. Сколько он у вас? Месяц-два?       В ответ лишь усмехаются и складывают локти на перила, любуются представшим миром, а некогда идеальный пучок из полностью седых волос, растрепался на ветре. Он знает, где-то около сердца находится два огромных уродливых шва, что до сих пор отдаются болью и заставляют глотать обезболивающие, но ему в этом не признаются, а ему придется молчать об этом до конца жизни.        — Четыре месяца, на стажировке. Будет уволен уже через два часа, что-нибудь передать? — безразличный тон, именно с таким она говорит с провинившимися, а еще с прямым партнером почившей матушки, — его «двоюродной тетей», которая по воле случая помогла в этом. — Еще тот идиот, даже запомнить не может, что мы пьем не кофе, а чай. Как первая сигарета?        Цин усмехается, также как и тетя, ведь понимает, — никак. Она летит вниз после первой затяжки, но не, потому что его застали, просто глупо и горько, голова кружится и еще… его не так воспитывали.       — «Самая красивая любовь у сигареты и курящего человека. Она сгорает для него, а он умирает ради неё», — голос издевающийся, совершенно неверующий, неправдоподобный. — Где-то это прочитал или услышал, — не помню, но так себе любовь, признаться честно. Высосанная из пальца. Как можно полюбить курить?        Вместо каких-либо нравоучений, — громкий смех, что прекращается именно тогда, когда сердце дает сбои и она хватается за него. Они садятся у края, прислоняются к стеклу, и чувствуют бьющий ветер в спину, что заставляет сделать шаг в пропасть, но вместо этого, они просто сидят рядом и пытаются отдышаться.       Тетушке тяжелее с каждым днем, кажется, будто бы он вернулся в свои десять и видит на больничной койке не размытый образ матушки, а тетушки, что с красотой и силой смогла вырастить его таким, каким он есть. Вдохновлять миллионы людей, уметь искать что-то прекрасное в серых днях и любить то, что имеет смысл.        — Слушая тебя, я слышу её слова, — прислонившись головой к плечу племянника, тяжело вздыхая, печально смотря в стену, пыталась говорить как можно тише. — Из нас двоих ею было проще руководить, — вечно послушная и красиво слепленная кукла должна была стать лучшей преемницей семейного бизнеса. Ей говорили меня ненавидеть, показывали, что я выбрала между семьей и карьерой, — второе. Она знала, я выбрала свободу, то что нравилось мне, а не им, в эту часть жизни включены были и вы.        Цин не смеет говорить что-либо, — не часто слышит что-то о семье от тети, кроме грязных ругательств, и уж тем более о матери. Это не была запрещенная тема, лишь больная, — для обоих, но от того такой желанной.       — Когда она встретила твоего отца, что по рамкам общества был уродом, её пытались вразумить, — прикрывая глаза, стараясь не думать о пропасти за спиной, улыбнулась. — Да, он был слепым и седым, мутация такая, но как человек… он был лучше, чем вся наша семейка вместе взятых. Они любили друг друга, и мне было радостно от этого, но он слишком рано вас покинул, а после и она ушла. Полюбить можно и что-то горькое, если ты это умеешь, но не смей отдаваться этому чувству.       После они встают и неспешно, в полной тишине, идут в кабинет: снова нравоучения, очередной уволенный помощник и бумажная волокита, — рутинно, но это то, что ждет его в будущем, когда тетушке придется отойти от дел, давая возможность своему племяннику проявлять себя в полной мере.

Он не будет любить сигареты. Они горькие.

      Что-то медленно ломается в нем после того разговора, — хочется теперь общаться с людьми, проводить глупо время и веселиться до боли в животе. Тот, кто был воспитан отчужденно, теперь мечтал ходить в школу и с трепетом об этом просит у тети, после с радостью обнимает её, когда слышит согласие и расцеловывает щеки, когда понимает…

Она этого и ждала.

       В первый день лично довезла до новой школы, с гордостью поправила белые длинные волосы в хвосте и дала пару советов для общения со сверстниками. Удивительно, но в них не было месту высокомерию и чрезмерной гордыни, лишь улыбке и быть доброжелательности.        — Помни, если кто-то начнет задирать, по-разным причинам, и захочет броситься с кулаками, то ты должен с ним поговорить, а не бить в ответ, — улыбка меркнет, ведь это уже было предостережение, видимо, до сих пор опасается из-за схожести в характере и причудливой внешности. — Мы люди, а не животные, нужно уметь разговаривать и объясняться. Теперь иди и порази их своими знаниями и улыбкой. Ты сможешь.       Он идет. Осторожно переступает порог школы, слышит громкие крики и видит разноцветную толпу, что даже несмотря на общую школьную форму, умудрялась выделяться: заколочками или причудливыми прическами, разноцветными чулками или же кофтами. Спрашивая у охранника, не забывая улыбаться, где учительская, поспешил в указанную сторону.       Тетушка была права, — он привлекал внимание. Возможно, скрывать цвет волос была не такой уж плохой идеей, но уже поздно что-либо менять. Поспешно пройдя к кабинету в левом крыле, где больше все же столпилось старшеклассников, которые шумно о чем-то переговаривались, поспешил проскользнуть в учительскую, умудряясь кого-то сбить с ног.       Документы, что несла девушка, спасти не удалось, но вот её от падения, — да. Первое что бросилось в глаза, это удивительно светлые голубые глаза и залегшие тени под ними, будто она не спала несколько лет или имеет проблемы с почками, а после и поза, в которой они застыли.       — Лин Вэнь, что тут делать с документами на поступ-       Стоило появиться в поле зрения высокому парню, что своей внешностью напоминал зверя, — он очень не хотел его так сравнивать, но золотистые глаза выдавали всю его сущность, — поспешил поставить на пол и поднять опрокинутые бумаги, при этом стараясь не смотреть на пугающего старшеклассника.       — Прикрой рот, Фэн Синь, выглядишь глупо, — Лин Вэнь, что быстро собралась с мыслями и стала помогать со сборкой документов, все время поглядывала на беловолосого парня. — Документы на поступления оставь на столе нашего классного руководителя. И да, тебе еще новенькому устраивать экскурсию, почему ты его все еще не встретил у входа?        Му Цин, понимая, что речь зашла о нем,— скорее всего,— посмотрел на девушку и случайно на стоящего рядом парня. Стоило обоим выпрямиться, как документы забрали чужие, чуть загорелые руки, тут же укладывая на рядом стоящий стол.       — Хотел помочь с волокитой, но походу, забылся во времени. Возможно это и не он, ведь ему нужно было зайти в учительскую и представиться классному руководителю, но судя по стоящим ученикам и разглядывающих его пары глаз, — это могло быть и совсем не так.       — Извините, за то что налетел, — чувствуя, что молчание стало неловким и заметив, что собственный голос стал тише, нахмурился. — Я только перевелся сюда, мне сказали подойти сюда и познакомится с руководителем.        Ученики переглядываются друг с другом, Фэн Синь, тяжело вздыхая, забрал из его рук документы на поступление и видимо, читая его имя, мотает головой и тихо стонет. Закрывает двери, дает пройти чуть дальше, рядом с ним и отдает ему пакет, в котором находится пропуск и книги на этот год.       — Он немного занят, уже сбежал на собрание, так что попросил меня тебя встретить, извини, что немного подзабыл, сам понимаешь, в конце учебного года много работы для старост, — протягивая руку, видимо для рукопожатия, был удивлен, когда вместо этого бледные руки были спрятаны за спину. — Забыл представиться. Ту что ты сбил, является нашей старостой, — Лин Вэнь, — она всегда поможет; я же заместитель, ко мне тоже можно обращаться в случае проблем,— Фэн Синь. Пойдем, проведу экскурсию и покажу что да как, надеюсь, что ты приживешься в нашем классе.       Библиотека на первом этаже рядом с учительской, актовый зал в центре, кафетерий на втором и несколько отсеков для классов: младшего, среднего и старшего. Младшие заняли первые два этажа, а третий и четвертый только для старших. Стараясь держаться рядом, но не так близко, отмечая, что он не только по внешности напоминает зверя, но и повадками, тяжело сглотнул, отмечая острые клыки, когда тот улыбался, рассказывая о кружках.        — Наш класс очень буйный, с этим тебе крайне не повезло. Много шутников, но если будут приставать, то обращайся ко мне, — улыбка меркнет на глазах, значит, не все так хорошо, как казалось, тем более смущал резко серьезный тон. — Я с ними поговорю.        — Кулаками? Вырывается это само, а стоило на эти слова обратить внимание, как золотистый взгляд стал медленно прожигать в нем дыру. Съеживаясь, понимая, что не стоило портить настроение такому амбалу, хотел было уже сбежать в кабинет, но ему отвечают.       — Я бы не стал заместителем старосты, если бы решал все споры кулаками, а не словами. — он хмурится сильнее и поворачивается к нему полностью, только теперь он замечает золотую сережку-кольцо в левом ухе. — Судить людей по внешности не стоит.       Му Цин кивает, будто признается в своей оплошности, поспешно уходит и больше с ним не заговаривает. Казалось, что новоиспечённый одноклассник, умел читать мысли, но стоило послушать разговоры некой девушки, что являлась его соседкой по парте и девушкой «зверя», как он понял его слова и свою огромную ошибку. Заместитель был человеком слова и дела, а не кулаков и ругани, крайне проницательный и всегда помогал слабым, — прямо рыцарь в блестящих доспехах. Страшно многим становилось от его взгляда, как и слов, но вот говорить о своих мыслях не стоило, — существует парень в их классе, что готов пойти на драку, за оскорбления своих.       — Даже, если ты попросишь помощи у Фэна, что точно поговорит с ним, их шутки не закончатся, а только станут сильнее, — темноволосая хлопает его по плечу и видимо, уже ставит на нем крест. — У нас и так волнения пошли, когда один из одноклассников чуть не прирезал прошлого новенького, который, кстати, сбежал, так еще и это. Благо, этого психа отстранили от занятий.        Первый учебный день кончился крайне плачевно: кто-то прилепил жвачку к его стулу на втором уроке; после, весь урок в него чем-то кидались, а на большой перемене умудрились достать в столовой и вылить стакан воды на рубашку. Обращаться к кому-то не стоило с этим,— он помнит чужое предостережения, а Лань больше с ним не разговаривала, лишь со своей группой девочек.       Стоило прийти домой и пытаться отодрать прилипшую субстанцию, борясь с отвращением, застал тетушку дома, что с ласковой улыбкой выслушала его рассказ и на следующий день решила сказать пару ласковых их классному руководителю и старосте, что лишь хлопала глазами и ничего не понимала. Му Цин, что не знал об этом, спокойно сидел за последней партой один и записывал в тетрадку давно знакомый материал, после писал тесты на отлично за несколько минут и ждал завершения бесконечного дня.       На последнем уроке к ним пришел классный руководитель и провел «профилактическую» беседу, и только тогда Му Цин понял, — она была здесь. Давно знакомое чувство тревоги, которая точно означала приближающиеся проблемы, заставило краснеть перед всем классом, как настоящему мальчишке, хотя, ранее это делали перед ним, на работе.        Больше он ничего не говорил тете, что теперь слушала одну ложь об его учебных днях. Куча друзей были настоящими врагами, что спешили отомстить за позор: в ход пошли ругательства, порча имущества и даже, в конце недели, избивания за школой по закрытым местам тела. Все было так тихо, что даже староста, которая ранее делала им замечания, абсолютно не видела этих издевательств, так что сказать ничего не могла.       Сначала он молчал, надеялся, что так быстрее потеряют к нему интерес, но видимо, им нужно было услышать, как молчаливый одноклассник плюется ядом и пытается давать отпор. Теперь он их посылал, ставил такие же подножки и ухмылялся, когда тех наказывали за шум в классе. Он отвечал им тем же, но не выбрасывал чужой рюкзак и не жег спички о чужие бледные запястья, стараясь вымолить слезы.        — Долго держишься, сукин сын, — он слышит это на одном из уроков, когда в классе не было учителей и заместителя со старостой, что в это время участвовали в подготовке благотворительного фестиваля. — Уже два месяца, рекорд, но не переживай, когда придет он… ты будешь молить о смерти.        Му Цин хочет рассмеяться от его слов, но вместо этого лишь снисходительно улыбается и тяжело вздыхает. Он терпит их издевательства два месяца, абсолютно не реагирует на слова и не пытается взяться за это гиблое дело, — эти идиоты ничего не поймут из всего того, что он им скажет.       — О смерти не молят даже пациенты паллиативного отделения, что живут на одних наркотических веществах, чтобы не загибаться от боли, потому что они хотят жить и встречать новый день с улыбкой на лице, — обычное наблюдение было сказано будничным тоном, будто это не он в свои десять видел такую картину почти каждый раз, когда приходил к матери. — Они тратят свои последние дни на родных и пытаются оставить после себя лучшее, но вам не понять, вы тратите свои лучшие годы на издевательства и самоутверждения за счет других, ведь природа мозгами обделила.        Его слушают, почему-то даже тот самый парень, что и был его личным кошмаром на протяжении всего школьного времени. Хмурится, а после берет за грудки и притягивает полностью умиротворенного парня к себе, но его успевают схватить за руку и громко шепнуть: «Не в лицо и не здесь.»       — Настоящий призрак, даже в лице не поменялся, а как говорит о чужих ролях, — его отпускают и резко хватаются за волосы, при этом явно, хотя прямо здесь размазать. — Хочешь сказать, что у тебя мозги есть? Проучился у себя дома, пишешь тесты на отлично и крутой? Ты не более чем зануда, что еще и стуканул, и кому? Тете. Почему не мамаше?       Му Цин не идиот, знает, что его просто пытаются вывести из себя, но ведется. Распутывает волосы и резко заламывает за спину руки, при этом второй рукой прижимая чужую голову, которую просто хочется раздавить, к парте, заставляя замереть абсолютно всех.       — Меня учили разговаривать с идиотами, возможно, кричать, но не бить, — вы этого не заслуживаете. — тихий голос становится угрожающим, а глаза, что только что слепо смотрели, теперь закатываются и становятся темнее. — Но для особенного сорта комнатных растений придется сделать исключение и вынести ваш горшочек.        — Разозлился из-за упоминания своей мамаши? Да ладно?        Поднимая чужую голову за волосы, резко сжав за корни волос, вновь приложил к парте, но уже носом, поднял и заметил пару капель крови на парте. Перестарался, но ничего страшного, они этого заслужили.       — Я молча и спокойно ждал, пока детский садик кончится, но вы решили перейти к моей семье, а этого уже стерпеть не получится.       Отталкивая от своей парты, заставляя того упираться на чужую, слушая громкие крики о том, что он обязательно все расскажет, был удостоен насмешливого взгляда и легкой улыбки, а после передразнивающего тона и звания «Стукача» от самого Цина.       Удивительно, но он тогда убежал в туалет и ничего никому не рассказал, его не особо трогали еще неделю и он уже успел расслабиться, даже с улыбкой сидел на уроках, а домой приходил без новых синяков.

Он зря расслабился.

       В одних из дней к нему подсадили ученика, что до этого сидел под домашним арестом, который вечно пытался заговорить с ним, увязаться на обеде и даже хотел делать совместный проект.       — Что тебе нужно?        Он не забыл тех дней, где над ним издевались и избивали, поэтому относился с подозрением на резкое дружелюбие некоторых одноклассников. Упрямо пытался спровадить прилипалу, имя которого, даже не удосужился запомнить, пока за ним ходили хвостиком и глупо улыбались.        — Меня зовут Чан Бао, запомните уже, дорогой Му Цин, — он говорит это уже шестой раз за это утро, что начинало выводить из себя. — Ты такой крутой, так уделал того идиота, хочу иметь такого друга.        Он не особо заостряет внимание на формулировки, тем более двусмысленные, лишь закатывает глаза и бурчит о том, что он « просто идиот», а после засматривается в окно. В ответ снова рассказы о школе, красивых девушках и парочках, на которые ему и дела не было.

Что-то идет не так через несколько месяцев.

      Имя нового знакомого он запоминает быстро, даже использует, рассказывает уже и о себе, но немного, вскользь, с удовольствием слушает чужие рассказы и даже соглашается на прогулки после школы.

Он полюбил сигареты.

      Он все также не курит, лишь стоит рядом и вслушивается уже в родной и полюбившийся хриплый низкий голос, что каждый раз предлагает хоть одну штучку и затянутся, но Цин упрямо мотает головой и улыбается.       — Неужели я растопил холодное сердце своего дорогого Му Цина? — подмечая, что тот улыбается и тыкая локтем в бок, наклоняется и счастливо тянет. — Красивый… Тебе идет улыбка. Улыбайся почаще, но чур только для меня.       Давно потрескавшиеся губы тянутся к его уху, шепчут столь откровенные вещи и заставляют кружиться голову и чувствовать, как кровь приливает к щекам, а после неловко посмеяться и немного отодвинуться.       — Обещаешь?       Кивая, улыбаясь теперь не только губами, но и глазами, все также чувствует дым дешевых сигарет и тяжелое дыхание над ухом. Он удивленно смотрит на отрывающийся вид на детскую площадку и рядом стоящий парк, а после садится на самый край при этом утаскивая за собой нового друга и чувствует странную тревогу, которая быстро сменилась счастьем в грудной клетке, заставляя вновь цвести увядшие цветы и заливисто смеяться.

Глупая цитата о сигарете и курильщике приобретает краски.

       Он не замечает, как вокруг начинают перешептываться, — никогда не волновало. Продолжает ловить себя на мысли, что чужие руки, держащие сигарету, слишком красивые и понимает, что хочет коснуться. Заостряет внимание на чужом лице с острыми углами и на больно бледных истерзанные губы, к которым манило прикоснуться.       Осознавая, что он вляпался, становясь все более задумчивым, старался не тревожить своим открытием никого: к тете на работу он приходит и руководит проектами, но начинает совершать глупые ошибки и срывается на всех подряд; молчит, когда его спрашивают о «друзьях», краснеет и убегает в комнату; пытается смотреть в глаза Бао, но все больше задерживается на губах. Они все чаще обнимаются на прощание и Цин чувствует давно полюбившийся запах табака, медленно, но верно теряется в нем.        — Ты когда-нибудь целовался с парнями?       Вопрос в лоб заставил нахмуриться и думать о том, где именно он совершил ошибку, но после быстро мотает головой и возвращается к домашней работе, которую они решили сделать вместе. Они бы давно закончили с этим, если бы не отвлекались на глупые подначивания и обсуждения выходных, на которых обещались погулять.       — А хотел бы попробовать?       К нему приближаются ближе, так что теперь можно заметить каждую рваную ранку на губах, тянутся к чужим, более мягким и нежным, но почему-то смотрят в сторону, будто кого-то замечая, а после укладывают бледную ладонь себе на шею и чуть касаются губ. Напористо тянут на себя, заставляют открыть рот и скользнуть языком внутрь, медленно завлекают и задыхаясь, продолжают ждать ответа. Цин не понимает, как уже две руки оказываются на шее и что уже он вытворяет сам, но стоило почувствовать, что его отталкивают с пониманием вновь утыкается в книгу и густо краснеет.       — Не плохо, — комплимент кажется слишком сухим, а после проглаживания по макушке, будто бы собаку хвалит, от этого становится смутно на душе. — Умница, Му Цин.

Он забыл наставления тети и поплатился за свои ожидания.

       Тот, кто некогда шептал приятные слова, крепко обнимал и улыбался каждый день, теперь стоит над ним и снова тянет к себе, — целует с болью, зализывая кровь в уголках губ, лезет под рубашку под насмешливые взгляды компании, что некогда так любила над ним издеваться.       — Что стоите? — любимый голос до неузнаваемости становится истеричным, как и смех, а пуговицы от рубашки летят куда-то в сторону. — Держите его за руку. Нужно как следует трахнуть и заткнуть эту сучку. Кто хочет ему кончить в рот?       Слезы, что скрывались все это время далеко внутри, снова вышли наружу, а сопротивляться, почему-то, было уже невозможно, — пытался, когда его затащили на крышу школы, а теперь уже просто нет сил. Поддается чужим рукам, старается не смотреть, как чужие руки роются по телу и пытаются задеть сильнее, оставить синяки от пальцев.        — Кстати, дорогой Му Цин, — теперь его тошнит от глупого прозвища, а пальцы, что подцепляют подбородок и заставляют смотреть в безумно горящие глаза, хочется сломать. — Я тут узнал, что твоя мамочка умерла от рака, а сам ты уже как несколько лет наследник крупного бизнеса. Мы можем договориться, если ты нам заплатишь, то видео не попадет в интернет. Хочешь?        Руки, что прижаты чужими, освободить не получится, как и ноги, приходится лишь смотреть и не провоцировать еще больше, хотя так хочется плюнуть в эту рожу, а после сломать пару ребер. Нож, приставленный к шее, не дает дернутся в сторону.       Он не отбивается, когда руки лезут вниз, снимают брюки и пытаются стащить последнюю вещь, даже не смотрит на других, когда внутри все разрывает на части, а из-за рта стекала белесая жидкость. Плакал тихо, слушая тихий смех и оскорбления, пытался проклинать в голове, а тело, бездушной куклой, поддавалось каждому толчку и будто бы молило закончить на этом.       Все заканчивается быстро, прямо, как и началось, напоследок в него плюют и не забывают упомянуть про деньги, а после со смехом уходят. Стараясь прикрыться тем, что осталось, проклиная тот день, когда решился пойти в школу, на ватных ногах пошел вниз. Благо, на четвертом этаже был туалет, — можно вывернуться наизнанку там, а после и переодеться.        Вспоминаются слова матери, о том, что она всегда будет рядом, кривит губы и пытается выблевать все что проглотил, громко смеётся и старается не думать, что эти слова были правдой.        — У кого тут истерика? — в кабинку стучатся, становится страшно, он резко затыкает ладонью рот и садится ближе к стене, молясь всем известным богам, чтобы он ушел. — Если вам плохо, давайте в медпункт сходим?       Голос кажется знакомым, а слезы, которые вновь полились, немного насмехающиеся над его сущностью. Тот, кого он считал некогда зверем, был человечнее его в несколько сотен раз, а еще, он точно умеет разбираться в людях,— не то что он сам.        — Эй, я жду, выходим.       Голос тише, намного, будто мягкий, видимо обеспокоился такими звуками, так что приходилось вытирать слезы и вставать. Одежда, казалась не такой потрёпанной, да штанина порвана и несколько нижних пуговиц, но у него еще была жилетка, что уже на нем, а значит, можно было проскользнуть и уйти домой.

Что скажет тетя?

       Снова громкий всхлип, что вырывается случайно, и по ту сторону обещают достать его самолично,— выломав многострадальную дверь. Поднимаясь, осторожно открывая щеколду, встречаясь с золотистым внимательным, теперь еще и хмурым, взглядом, кивает и убегает, насколько это возможно в его случае.

После такого ему нельзя домой.

      Встав на полпути к третьему этажу в класс, где и должна быть сумка с одеждой, слышит громкий смех, и вдруг отчетливо понимает это и меняет направление в сторону крыши. Ноги сами ведут по знакомой лестнице, где он не раз обедал с тем, кто его просто использовал, радовался чужим улыбкам, а теперь уже плакал от предательства и…

Он не достоин жить.

       Минуя площадку крыши, понимая, что теперь другого пути нет, а сам он устал пытаться что-то исправить, забирается на самый край и больше не видит детской площадки, зеленеющего сада и облаков.

***

      Чувствуя холодный ветер всем телом, открывает глаза и смотрит вниз, ведь спасительной смерти он не чувствовал, а после наверх, там, где цепкой хваткой вцепились в запястья и тянут верх. Сначала он замечает фенечку, сплетенную из красных и черных ниток, проходится по загорелой руке, школьной форме, растрёпанным шоколадным волосам и останавливается на золотистом взгляде, что был точно устремлен на него.       Его вытаскивают из лап смерти через несколько минут, дрожащими руками держат за плечи и отводят подальше от края. Стеклянные глаза смотрят на попытки его усадить, то, как чужие руки приводят его в порядок и пытаются не смотреть ниже.       — Совсем идиот?

Да, он доверчивый идиот.

      Поддавшись чужим рукам, как и час назад, усаживаясь на холодный асфальт, наблюдал за чужими действиями. Сначала на него долго смотрят, будто пригвоздить к земле пытаются, проходится по телу и будто что-то замечая, широко открывают глаза и садятся на колени.       Руки вновь проходятся по телу, но теперь уже не пытаются что-то снять заставляя, тихо шепчут, просят разрешения и помогают в этом. Проходят подушечками пальцев по разорванной белой ткани, подмечают каждый синяк и становится бледнее в лице, стоило заметить мокрое пятно и стекающую белесую массу, что так и осталась на нем.       — Какого хуя здесь происходит? — прикрывая глаза, мотая головой, видимо стараясь не думать об этом, машет рукой перед чужим лицом и не замечает, чтобы тот даже моргал. — Кто это сделал?

Оба понимают кто.

      — Не молчи, кто это был именно? — его резко хватают за плечи и трясут, пытаются привести в чувства, но тот лишь молчит и смотрит пусто, совершенно, там не было ни-че-го. — Почему даже не отбивался? Какого хера даже не кричал?

Наверно, сейчас тетушка отдыхает после тяжелого дня…

      Вскинув голову вверх, понимая, что становится все темнее, старается не слушать обрушивающийся шквал вопросов, хотя, он не пытался их и остановить, даже взглядом. Облака казались причудливыми, красивыми, вот если посмотреть налево, то можно увидеть огромный цветок, а чуть правее…        —…корабль, в центре лошадь, а вот тут…       Он не заметил, как стал озвучивать мысли вслух, как замолчал другой, и уж тем более, как громко и заливисто рассмеялся, чуть по-детски, но все равно выглядело слишком непристойно и по сумасшедшему.        — Знаешь, а ты чем-то на волка похож, — теперь на лице играла улыбка, та, которая была в детстве, только при матери, и он не замечает, как испуганно смотрят золотистые глаза. — Большой, пушистый и красивый, тем более сейчас, будто одичавший.       Руки наконец-то опускают плечи, а после тот, кого он вновь назвал зверем, встал и поспешно снял с себя кофту и накидывает на продрогшее тело, пытается поднять, но он упрямится и мотает головой.       — Всегда хотел себе собаку, темную и пушистую, но у тетушки аллергия, — он не замечает, как сам заговаривается, лишь снова смотрит на небо и говорит то, что на уме. — Я правда хотел просто друга, одного, самого хорошего и верного.       Его все же поднимают, кому-то звонят и поспешно помогают подойти к лестнице, но ноги путаются, спотыкаются и заставляют держать сильнее. Слез не было, улыбка тоже померкла, но на лице проступила пугающая задумчивость.        — Я больше ни о чем не буду мечтать, правда, — его плечо сжимают сильнее, а в кофте почему-то становится теплее. — Уйду из школы, мне тут, видимо, не рады. Но почему?        Со стороны слышится чужой, громкий вздох, и стоило дойти до лестницы, как его уже берут на руки и осторожно тащат на первый этаж, пока ноги весело дергаются на весу. Ему правда интересно почему. Он же скажет, что просто виноват во всем он сам, ведь так?       — Потому что существуют люди ублюдки, которые обязательно сядут за это. — останавливаясь среди лестничного пролета, замечая, как тяжело вздымается грудная клетка, смотрит на свою ношу и вновь замечает детское выражение лица. Плохо дело. — Я тебе обещаю.       — Зачем?        Спускаясь дальше на чужих руках, улыбаясь во все тридцать два, все же прекратил дергать ногами, возможно, его носильщику было тяжело. Руки, что до этого держали слишком слабо, будто боясь поранить, теперь с остервенением сжимались, пытаясь привести в чувства.       — Зачем это делать, если все и так случилось? Надо было раньше… Теперь уже поздно, — мотая головой, чувствуя, как её резко остановили, положив острый подборок, пытался поднять, но не смог. — Знаешь, если кричать, то они могут почувствовать угрозу и убить жертву, у одного из них был нож, а другого камера. Они такие странные, ведь, если распространят, то их в первую очередь и заподозрят, а после посадят. Нет, все же зря они меня не убили.

Лучше было бы убить, так?

       Ставят его на ноги через несколько минут, резко дают пощечину и еще несколько раз трясут за плечи, но вместо глупой детской улыбки не получают ничего. К ним тут же подбегает их классный руководитель, Фэн быстро объясняет, что произошло и они спешат в больницу.        — Отпусти меня.       — Почему ты не отпустил мою руку? — проблески сознания появляются в словах, но быстро теряются, а детский блеск в глазах становится все ярче, даже слез нет, лишь любопытство. — Вот и я тебя не отпущу теперь. Я из-за тебя жив, так что терпи.        Сидящий рядом классный руководитель и снующий туда-сюда человек в халате, ищет снотворное, слышит все это и ужасается, пытается что-то спрашивать и получает крайне глупые ответы.       — Не переживайте вы так, — Му Цин, оглядывая каждого сидящего, улыбается все шире. — Со мной все хорошо, просто защитная реакция сработала. Позвоните тете и попросите забрать документы из школы, — не хочу больше никому доставлять неприятности. Помогите мне уснуть, пожалуйста.       Убирая руку, больше не держа, закатывает рукав рубашки и ждет, пока отойдет от шока доктор и вколет ему снотворное, тогда он наконец-то сможет поспать и немного прийти в себя. Замечает, как его резко хватают за плечо и укладывают голову к себе на грудь, а после приятная пустота и все пропадает.

***

      Проходит неделя с этого инцидента, все медленно забывается, только вот желания что-то делать, кроме как смотреть в потолок, совершенно не было. Белые стены, потолки и пола, что точно холодные, рядом на тумбочке, в вазочке, красивый букет из полевых цветов, а окно всегда закрыто, из-за чего приходилось вставать и просить проветривать.        Запах лекарств и крови теперь стал привычным, даже родным, а видеть тетю в нервном состоянии, как и её слезы, было слишком странно. Она никогда не плакала с похорон, а теперь снова начала, так еще и гарпией налетела на классного руководителя и одного из родителей тех, кто это сотворил, — она его хотела придушить.        — Имена я уже назвал, все перешло в суд, им дадут срок, раны зажили, — наблюдая за тем, как человек в белом снова подскочил, видимо, он все же его довел своим тоном и словами, тяжело выдохнул. — Отпустите меня, я буду приходить два раза в неделю и пропивать курс таблеток, если вы не уверены в моем психическом состоянии.       Отпускают его только после недельных уговоров матери и психиатра, которые были совершенно не уверены в том, что все не ухудшится, но Му Цину нужно было присутствовать на суде и лично, в последний раз, проводить взглядом ненавистную фигуру, в которой теперь он не находил ничего хорошего.       Всего присутствовало четверо: двое совершали это, третий снимал, а еще один подставлял нож к горлу и настоятельно просил не кричать. Видео они не удалили, лишь скинули на ноутбук, хотели загрузить в сеть, но их опередили и изъяли, а после скрутили и увезли на пару месяцев в одиночные камеры.        — Врет он все, сам, как шлюха, подставлялся, — слушая это, закатывая глаза, явно устав слушать одно и тоже, все это время замечал на себе золотистый взгляд. — Он не сопротивлялся, даже на видео, все подстроено. Му Цин, сука, почему ты это не рассказываешь? Ты же любишь меня.        Последние слова были сказаны слишком насмешливо, но стоило увидеть, как их жертва на них смотрела, то можно было понять, — ни о какой любви и речи не шло, а терпеть их на свободе он не собирается. Лично прикончит, к каждому придет под душу и сведет с ума.       — Блять…        Оставалось только махнуть рукой уходящей в наручниках бывшей любви, выслушать приговор в несколько десятков лет для всех четверых, услышать мольбы чужих родителей и подождать, пока тетушка накричится с ними и парочку раз вырвет незатейливой мамаше клочки волос.       У зала суда была пресса, которую приходилось избегать всеми правдами и ухищрениями, — все же бизнес придется продать и зажить более спокойным образом. Они любили это с тетушкой. У них в планах переехать обратно на окраину и получить аттестат там, в нормальной школе, а после попробовать вновь устроится на прежнюю работу и выучиться на кого-нибудь…

Му Цин, к примеру, просто обожает писать, так может быть попробовать себя в этом?

      За своими мыслями он не заметил, как к нему подсели, также наблюдая за небом и будто пытаясь не нарушать тишину, быть намного ближе, чем тогда на суде, в качестве свидетеля. Отрывая взгляд от созерцания прекрасного, обращая внимания на бывшего одноклассника, что печально улыбаясь, что-то пытался сказать, но все время не решался.       — Тяжело было на суде, — делая шаг вперед, явно ожидая, что будет то же самое с чужой стороны, мягко улыбнулся. — Спасибо что пришли, пожалуй, мне нужно извиниться. Людей не судят по внешнему виду, а я испугался тебя в первую встречу.       Стараясь не думать о тех дня, обещая самому себе, почувствовал, что наконец-то был свободен. Свободен от своих эмоциях, тайных желаний и наивности, которой больше никогда в его жизни не будет.       — Я это понял, давно, — такой же тихий, хоть каплю и грубоватый голос, но от него было хорошо, никакого предчувствия не возникало. Он теперь будет его слушать. — Но мне до сих пор непонятно, почему ты никому ничего не говорил до этого случая. Знаешь, в классе лишь четверо таких придурков, остальные вполне себе нормальные, просто все это время боялись их.        Му Цин лишь улыбается, а после прислоняет к лицу руку в обтянутой черной перчатке, которую он никогда не снимет со своих рук, и громко смеется содрогаясь всем телом и задорно начинает болтать ногами.       — Снова?       Мотая головой, понимая, о чем собеседник, не хотел более волновать и встал прямо перед ним, протянул руку, дожидаясь, пока пожмут его. Вместо этого, вроде бы простого жеста, который сулит их прощание, Фэн Синь мотает головой и хмурится, убирает руку за спину и встает рядом.       — Нет, уже нет, психиатр не отмечает сдвигов в мышлении, говорит лишь, что был тяжелый шок, — беловолосый вздыхает и печально опускает руку, понимая, что попрощаться нормально так и не получится. — Спасибо тебе за помощь и прощай. Ты хороший.        Му Цин, перед тем как уйти, ловит себя на мысли, что если бы он не испугался и изначально тогда поговорил с ним, — всего бы этого не было. Возможно, он бы не влюбился в психа, а к примеру, в доброго заместителя старосты, что сделал для него больше, чем все ученики и учителя вместе взятые.

Он спас ему жизнь, заставил все высказать и помог добраться до больницы.

***

      Тяжело вздыхая, останавливая свой взгляд на последней строчке, закрыл крышку ноутбука. Убирая его на тумбочку, чувствуя, как маленький комочек шерсти наконец-то поднимается с груди и начинает смотреть на него огромными черными глаза, с улыбкой притянул к себе и начал треться щекой о мягкую шерсть. Услышав громкое бряканье и звонкий лай в своих руках, поспешил поставить Мэй на пол, а после наблюдать, как та несётся на звук и еле передвигает своими лапками.       Опуская ноги на пол, сунув в теплые тапочки с кроличьими ушками, которые так любила погрызть их любимица, поспешил на кухню, чтобы успеть предотвратить катастрофу мирового масштаба.

Он был прав.

      На маленькой кухне в розовом фартучке стояла грозная фигура, осыпанная мукой, в руках которого и остался этот давно порванный пакет, который некогда находился в мешочке, но не столь важно. Тот, кто превратил кухню в заснеженную долину, пытался управляться веником и совком одновременно, при этом кашляя от муки, что еще не осела на пол. Все те же руки, фенечка, но уже свободная темная пижама.        — Не хмурься, тебе не идет. Пойманный на преступлении резко останавливается и осторожно смотрит золотистыми глазами в чужое лицо, стараясь таким образом извинится, но лишь видит мотание головы и замечает, что к нему подходят вплотную и убирают крупицы муки из темно-шоколадных волос.       — Прости, если разбудил, я просто… — осматривая масштабы катастрофы, хмурясь все больше, когда мука попадала, чуть ли не чихал, но упрямо смотрел в давно родное бледное лицо. — Хотел приготовить завтрак и…       Му Цин закатывает глаза с улыбкой, а после ловко хватает поперек груди и складывает руки замком за спиной, укладывает голову на грудь и чувствует приятный запах чего-то пряного и грозы, прижимается ближе и чувствует руки на своих плечах.        — Как думаешь, — задумчиво проговаривая, несколько раз думая об этом в голове, прикрыл глаза. — Стоит ли потратить в книге несколько десятков страниц и написать, что у меня самый лучший муж? Просто конец… такой грустный, мы просто прощаемся и расходимся.        Где-то сверху тяжело вздыхают, заставляют прижиматься сильнее, таять под нежными поцелуями в макушку и улыбаться каждому проведенному дню вместе. Заставляют вставать на цыпочки и глупо дуться, прося маленький поцелуй в губы, что точно разрастётся в бурю эмоций и сладких надежд на прекрасное завершениях их истории.

Он рад, что в тот день его остановила рука и тихий голос, что просил не уходить и мечтать о большем.