Все периодически срываются

Все периодически срывались. Возможно, кроме Шизу-чана, тому накапливать энергию было противопоказано. Интересно, он плакал когда-нибудь? Не в детстве. Изае казалось, что неспособность перестать приносить страдания и разрушения должны были сделать Хейваджиму черствым. В конце концов, детская боль перерождалась в отчаяние, а оно – в смирение со своей сущностью. Так происходило со всеми, это обычное взросление. Так же постепенно принимал и раскрывал свои черты личности сам Изая. Но для Шизуо это наверняка было очень болезненно. Вот и вышла в итоге эта блондинистая ядерная смесь доброты и жесткости. Неравнодушие и равнодушие в одном флаконе. В вышибале было так много контрастов, что все остальные люди меркли на его фоне. Странная гармония. Поэтому он как ошибка выборки - выбрасывался из понятия человечества в категорию монстров. Так просто. А вот Изая человек, и он срывается. Точнее так казалось ровно до того момента, пока настоящий срыв не подкрался в ночь четверга. И привычная прогулка по городу, перешедшая в ночной паркур, не остужала. В груди давило и просилось наружу. И если бы Изая знал, что ему надо. Хотелось драться - и в то же время лень. От мыслей о Шизуо тошнило. От того, чтобы хоть с кем-то общаться, тоже. Оставаться в одиночестве - невыносимо. Неужели это возросшая нагрузка в последнее время так сказывалась? Сбитый режим, много работы, повышенная нервозность. Когда-то люди лечили все недуги кровопусканием. Быть может, давление внутри упадет? Или хотя бы силы кончатся. Хотелось кричать, но сжатое горло не слушалось. Задранный рукав толстовки - и холодная сталь отрезвляюще блестит. Это страшно. Тело не хочет боли, но требует сделать хоть что-нибудь, и Изая делает две попытки порезать, но оба раза в последний момент убирает лезвие. Опускает рукав. Следующие пять минут пути домой кажутся часом. Орихара решает, что ему нужен отдых и, возможно, успокоительное. Но через неделю все повторяется. Он так же стоит на крыше, запястье белеет в темноте, и в голове такой же шумный гул, как и внизу на улицах. Только на этот раз во рту едкая желчь, и Изае хватает спорного мужества не убрать лезвие. Запястье неприятно обжигает - боль такая знакомая. Обычно страх получить травму связан только с базовым нежеланием потом страдать от неудобств. Но сейчас это реальный страх нанести себе вред, и это злит. Второй надрез получается глубже. А третий уже не так пугает. Пятый получается особенно болезненным. Руку жжет, но действия почти успокаивают. Ему кажется, что это то самое, что он хотел - хоть как-то снять напряжение. Выгнать из головы чужие голоса. Вспомнить, что он сам решил быть мyдаком и его не могут задевать правдивые слова. И не очень правдивые тоже. Чем меньше люди знают, тем лучше. Когда место кончается, парень не решается переходить дальше. В груди больше не давит, только болит. И это лучше. Ему кажется, что он преодолел страх, стал сильнее, разобрался с глупыми эмоциями. Он может что угодно, даже спуститься наконец к людям в пестрый поток. Люди спешат, не замечая друг друга и стараясь игнорировать рекламные вывески, от которых ночью рябит в глазах. Изая вливается в толпу, и его несет в сторону дома. Это место, где он может расслабиться. Он не один, и все же в уединении - при желании он остается невидимым. Видимо, только для людей. Его грубо хватают за капюшон и толкают к переулку. Блондин привычно зол, но непривычно молчалив. Конечно, ведь повода гонять Орихару на чужой территории у него нет. - Шизу-чан, какая встреча. Мы не в Икэбукуро, ты ничего не попутал? - Снова портишь людям жизнь? - Просто иду домой. - После того, как портил людям жизнь. - Ты ведь уже все для себя решил? - блондин улыбается, принимая приглашение, и метит Изае прямо в голову. Ткань толстовки неприятно трет раненую руку, и мужчина не рассчитывает силы, глубоко рассекая чужую шею у основания. Шизуо, кажется, удивлен. И это внезапно так же злит, как раньше на крыше злила неспособность управлять собственным ножом из-за страха боли. Сейчас Изая ее не боится. И молча гладит ножом чужую грудь, когда его ловят за руку и до хруста сжимают. Шизуо бьет его второй рукой в живот, и это не разогнуться как больно. Желчь во рту накатывает сильнее, и он пытается улыбнуться, глядя на мужчину снизу вверх. Нож бесполезно валяется на земле, поэтому Орихара пытается убить монстра взглядом. Тот внезапно совсем не по-человечески втягивает носом воздух и с подозрением смотрит на руку, за которую поймал информатора. - Эй, что ты.. - мужчина не успевает остановить Шизуо. Рукав грубо закатывают, смотря на свежие кровавые разводы. Кажется, монстр завис. Что там за напряженная умственная деятельность? Нечитаемо переводит взгляд на Орихару. - Насмотрелся? - Его скорченное тело подхватывают под грудь и прыгают по балконам, словно Шизу-чан уподобился Кинг-конгу. Это смешно, но больше до головокружения неприятно. И падать на колени на крыше, с которой недавно спустился, до стыда больно. А его снова бьют поддых, а потом в ребра, а потом - пощечина и соленая влага во рту. Изая злится, но не успевает начать сопротивляться. Он кричит, когда блондин наступает на треснувшее запястье. Его переворачивают, ставя на колени и дергая ремень. Изнасилование на крыше? Его анализировать бесполезно. - Ты..? - Захлопнись. - Это скорее рык, чем человеческая речь. Кожу холодит ночной ветер. Изая бы переживал, если бы в него резко и без подготовки не протиснули член. Он слышит свой крик будто со стороны. Сзади обжигает огнём. Боль стреляет в ноги и ребра, но хуже всего ощущения в кишках. Орихара бессознательно пытается отползти, но его недовольно дергают назад. Почему во второй раз больнее? Интересно, его слышно внизу? Изая не представляет, чтобы кто-то реально забеспокоился и пришел проверять. В больших городах насилие - слишком простая вещь. Когда каждый заменим, желание не то что жертвовать собой, а даже тратить время и в теории вляпаться в неприятности никто не захочет. Парень кричит, не сдерживаясь. Больно поднимают за волосы. Изая морщится, выгибая спину. Дышать становится нечем, и голова будто вот-вот оторвется, не выдержав давления. При следующем толчке от пронизывающей боли закатываются глаза. Лопатки и поясницу сводит, натянутое горло не может издать ни звука. Его отпускают и разбивают бровь о бетонную крышу. Несколько следующих толчков Изая скорее хрипит, чем стонет, а потом вновь начинает кричать. Чужая ладонь сжимается на члене, но ощущения слишком яркие, чтобы добавлять сюда еще и дрочку. И все же удары по простате совмещаются со скольжением по члену, и брюнета трясет от контраста ощущений. Это никак не уменьшает боль, просто оказывается, что его тело способно испытывать много всего сразу. Возможно, оно в процессе сломается, но кто спрашивает. Шизуо почти нежно прикусывает за шею, потом за плечо, и информатор понимает, что плачет. Он не знает, замечает ли это мужчина, но кончает, захлебываясь слезами. И сквозь странную пелену ощущает, как в него вдалбливаются в последние разы. Изае тепло в свезенных до крови ладонях, в разодранном заде и там, где Шизуо учащенно дышит ему в шею. Орихара вскрикивает, когда мужчина кончает и прокусывает ему кожу над седьмым позвонком. У Изаи болит абсолютно все, и он не может успокоиться и перестать реветь, пачкая лицо в уличной пыли на крыше серой многоэтажки. Шизуо натягивает на него штаны, по ногам течёт кровь и, возможно, сперма. Ткань липнет. Ветер перестает поддувать со спины, когда Шизуо ложится рядом, молча притягивая к себе парня. Будто они делали так сотни раз, и им не нужно разговаривать. «Что ты делаешь, Хейваджима?» «Почему ты плачешь?» «Почему ты меня насилуешь?» «Я увидел, что ты режешься, и решил помочь.» Но Изая слышит лишь собственные всхлипы и поджимает руки к груди. Синяки ноют, подпевая порезанному запястью и сломанной руке. Легче не становится. Но Шизуо гладит его по волосам и горячо целует в скулы. Слизывает слезы, как пес, и обнимает, задевая поврежденные руки. Изая поворачивает лицо, чтобы его было удобнее успокаивать. Ему холодно там, где текут слезы, и горячо в местах касаний чужих губ. Никакой эротики. Просто секс и чужие губы. Как гармонично. Его вовлекают в поцелуй, но Изая все еще задыхается от рыданий и корчит рот в судорожных вздохах. Это так жалко. Надеюсь, это не твой первый поцелуй, даже я не настолько жесток. Но его продолжают с упоением вылизывать изнутри, позволяя вдыхать через рот и не отвечать на странный поцелуй. Тебя все устраивает, мой хороший? Я рад, потому что сам потерялся в понимании того, что плохо и что хорошо. Но мне даже нравится, что ты такой теплый и не смотришь на то, что я позорно плачу все это время. Можешь взять меня еще раз, если хочешь. Я снова буду кричать пытаться вырваться, но я не против. Ты понимаешь меня? Я нет. Ты что-то шепчешь, я замечаю это по трепету дыхания на замерзших щеках. Ты думаешь, я в состоянии вести диалог? - Изая, где твои ключи? – Раздается как сквозь толщу воды. Какие ключи? Ты собрался ко мне в гости? С каких пор тебя удерживают двери? Ты несешь меня на руках, как принцессу, и раздеваешь на кровати, хмурясь от вида гематом. Тебе стыдно? Я уверен, что нет. Ты бы повторил. А я не виню тебя, знаешь? Ты ведь ни разу не спрашивал, пытаюсь ли я тебя задеть, называя монстром. Я вкладываю в это куда больше, чем в простое оскорбление. Ты знаешь, я даже не против, если ты поселишься у меня под кроватью и будешь грызть опущенную руку, чтобы мне не приходилось резать ее самому. Улыбаешься. Я сказал это вслух? Как долго я говорю? - Ты бормотал что-то про Марио и принцессу еще в лифте. - Если перестану думать, то и говорить будет нечего. - Ты не можешь перестать думать, блоха. - Почему я всегда «блоха»? - Это не оскорбление. Мне позвонить Шинре? - Утром. - Сочту это за приглашение. - Я уже говорил, что ты можешь остаться под кроватью. - Я останусь сверху. - Что, лежание под кроватью задевает твое эго? Ты знаешь, что желание всегда быть сверху говорит о низкой самооценке? Тебя унижали в детстве, поэтому ты такой злобный? - Унижаешь меня в основном ты. И я не злобный. - Ну да, милашка-монстр. - Я правда милый. - Я верю. - Совершенно искренне. Мы не заканчиваем диалог, просто просыпаемся утром почти в той же позе. Ты обнимаешься во сне, а я пускаю слюни в неудобном положении. Теперь болит шея, и, ну, объятия приятны, когда у тебя не болит большая часть тела. Ты недовольно сжимаешь меня в тисках, когда я пытаюсь тебя растолкать. Толкать нечем, потому что руки... ну ты помнишь. И да, ты правда милый, когда сонно хмуришься утром. И когда улыбаешься, пряча лицо от солнца. - Спасибо. - Говорить вслух - плохая привычка. - Теперь ты обязан на мне жениться. - Но это простительно, потому что у меня все болит. - Я лишил тебя девственности в двадцать пять? - Но на душе впервые стало спокойнее.