Скрипка, танцор и коты

Молодой скрипач играл. Мелодия плыла из-под тонких пальцев; смешиваясь с мелкой вьюгой, шевелила тёмные кудри, заставляла дрожать инструмент. Блестящее лакированное дерево с оголенными нервами-струнами рассказывало старинную балладу, одним — о скитаниях, другим — о потерянной любви, кто-то слышал в грустных звуках плач об ошибках, а сам музыкант делился своим разочарованием и обидой. Делился с холодным и равнодушным ветряком, гулявшем по улицам городка, снырявшим между серыми прохожими, которые лишь на секунду задерживали взгляд с тусклым любопытством и сразу же с раздражением отворачивались. Этого мальчишку знали все и все его не любили. Он был странен. Он отличался от других не только чужеродной внешностью уроженца другого края. Он не общался с молодёжью, средняком или стариками, но мог неожиданно подойти к незнакомцу в трактире и предложить сходить в поле посмотреть на звездопад. Днем. Он не пил, но нередко прохожие замечали его шальной взгляд, растегнутую рубашку на морозе, сбитый шаг на снегу и тихий глупый смех. Он не умел управлять лошадью, не стрелял из револьвера, испуганно отдергивал руку от шпаги, но не отказывал слухам о том, что заколол в столице нескольких человек смычком, когда они пожелали пьяными поиграть на скрипке. Люди боялись его глаз безумного оттенка черноты. И игры, безобразной сатиры, правдивой историей о жизни, в которой каждый находил свои горести, о которых пытался забыть. Тэхён играл. Стоя около закрытой на ночь лавки, под дрожащим светом фонаря и застывших слезинок неба. Перед этим он выступал перед одним приезжим купцом, захотевшим послушать прекрасную игру местного малость тронутого музыканта. Тэхён был рад возможности показать кому-то свою игру, а о деньгах он как всегда даже не думал, но купец практически сразу вызвал у чувствительного мальчика отвращение и опасение. Было ли дело в его постоянной насмешки и презрительного пренебрежение в голосе, непонятной агрессии в резких жестах, в безвкусно подобраных огромных перстнях на жирных пальцах или в его огромном чёрном псе, постоянно скалившегося на Тэ. Так или иначе, он не выдержал долго в той тяжёлой, притененной, густо закуреной и пропахшей ромом атмосфере роскошного помещения и ушёл в ночь, подальше от презрительного мутного взгляда. В тёмной лохматой голове катался клубок мыслей, а какой-то бесчеловечный кот дергал его, рвал ниточки, разбрасывал их по всей черепной коробке и отвратительно громко мяукал. Котов было несколько. Он совсем запутался. С серых туч падали ледяные снежинки, подхватываемые движением ветрила, но он не уходил, а, сжимая в посиневших руках скрипку — единственное, что никому никогда не позволит забрать — пытался выгнать пушистых зверей из головы. Обычно они затихали после пары нежных, пронзительных мелодий, но иногда поднимали адский вой в ответ, и тогда Тэхён играл всю ночь напролёт, непременно на свежем воздухе, а прохожие и люди из окон грубо ругались на него из-за надоедливого шума. Соседи на него не орали. Их не было. И никто точно не знал, где живёт этот непонятный юноша-скрипач. Кажется, где-то за городом, в лесном домике около горного перехода. *** Белоснежные хлопья кружились в лёгком танце от неба до земли. В гостиничном номере было темно, только маленький кривой огарок грязно-жёлтого цвета чуть освещал тёмную комнатку с одной кроватью, столом и мутноватым окном, через которое некрасивой ломаной линией протянулась через весь вид на улицу трещина. Осунувшийся молодой мужчина понуро сидел на полу, прислонившись к спинке кровати, и потягивал из темно-зелёной бутылки второсортное вино, которое он выпросил у старой и ворчливой хозяйки. Денег у него практически не было. Как и всего остального. Смысл жизни издевательски-неторопливо утанцовывал от него в пустоту. С каждым новым городом и новым подобием сцены становилось все отвратительнее вкладывать душу в движения, движения, в которых недалёкие скоты видели лишь похоть и приглашение, желание урвать побольше денег и потешить тщеславие производимым впечатлением. Никто не видел в этом — трепетно бьющуюся жилку Искусства. За окном разливалась музыка, один из старобардских мотивов. Композиция прошлого века то ли о несчастной любви, то ли о смерти какого-то героя. Парадоксально, но никто не хотел знать её названия, хотя она и была знакома всем: примета — кто прослушает её от начала до конца перед закатом, будет обречён на беды, болезни, а иногда и смерть. Зимнее солнце уже село, прогнав людей по домам, и никто не крикивал на горе-музыканта, вестника невзгод. Ветер отчаянно-тихо завывал. Чимин отпил из бутыли. Все тело болело после тяжёлого дня, после несколькочасовых танцев на подмостке подпольного клуба, после отвратительного холода, забиравшегося под тонкую одежду и хронической голодовки. Ему в этот раз не заплатили: «Завтра, в следующее представление, когда полише отплясывать будешь, хрен бесстыдный». Хотелось биться головой об стену от злости. Разбить бутылку и взрезать осколком вены красивых белых рук. Или повеситься, что не так романтично, но тоже весьма действенно. Чтобы наконец отдохнуть от всех и вся. За окном что-то рассказывала скрипка. Казалось, она жаловалась. Чимин слышал о Тэхёне. О странном мальчике, пришедшем с восточной части страны вместе со старым отцом, умершим год назад, наивном, беспризорном, который больше всего на свете любил свою потертую скрипку из красного дерева. Который верил в лесных эльфов и плакал, когда уличные мальчишки забивали камнями котёнка. Который не понимал, почему за еду и одежду на рынке надо платить, ведь это — необходимости, нужные всем для выживания и красоты. Который разговаривал со скрипкой. Лекарь «от головы», видимо, плакал по нему. Танцор неспеша поднялся и подошёл к окну. Худенький юнец в белой рубашке и дырявом пальто стоял на углу улицы и самозабыенно водил чёрным смычком по блестящим струнам. По щекам его стекали растаявшие снежинки или слезы. Глаза были закрыты как у побитого щеночка. Задумчиво постояв пять минут у треснувшего стекла, Чимин, ругнувшись под нос, потянулся за курткой. Тэхён плакал. Коты в его голове царапались и покусывали спутанный клубок, и это было невыносимо. Папа говорил ему играть, когда плохо, говорил, что музыка лечит, что вальсы, романсы и баллады успокаивают всех котов. Но все чаще зверьки просто хихикали над его стараниями. Верная скрипка предавала Тэхёна, и это предательство выворачивало мальчика изнутри: он родился под безаботные переливы гуслей, его мать пела ему колыбельные под простенькие отцовские мотивы на инструменте, он жил с музыкой, и теперь она его бросает. «Занятие музыкальной деятельностью положительно повлияет на психоэмоциональный фон больного и сможет удерживать психику в стабильном положении» — он не понял, про что тогда сказал лекарь его отцу, но догадался, что скрипка подарит ему жизнь. А сейчас коты рвали струны, а он ничем не мог их перевязать, ведь они сами не хотели складываться в единое и дорогое целое. — Эй, малец, — мальчик дернулся, когда его плеча коснулась чья-то рука. — Тебе не холодно? Тэхён непонимающе посмотрел на стоявшегл перед ним юношу с хмурым взглядом. Несколько снежинок запуталась в его блестящих чёрных волосах. — Пойдём. Парень потянул его в сторону гостиницы. Тэхён попытался вырваться, но незнакомец, которому внезапно захотелось поверить, крепче сжал его руку. Скрипка молча повисла к земле, коты заинтересовано перемурлыкивались тихими тембрами. Войдя в комнату, Чимин достал из стола новую свечу, зажёг её и, нахмурившись, внимательно осмотрел смирённого мальчика. Внешний вид музыканта мало отличался от его собственного: брюки протерлись на коленях, сапоги поизносились, пальто было словно снято с огородного пугала, бледная кожа просвечивала, уголки розоватых губ были печально опущены, а тёмные глаза неподвижно смотрели на дрожащий огонёк. В них не было должной доли осознанности. Чимин невольно поежился. — Эй ты, — танцор аккуратно коснулся ладонью скулы, заставляя посмотреть в свою сторону. — Ты… ты как? Выглядишь плохо. В глубоких глазах блеснул слабый интерес, но Тэхён по-прежнему молчал. Чимин почувствовал себя полным идиотом, непонятно зачем привёдшим к себе психа, с которым не может даже поговорить, но если выгонит того на улицу, оправдания себе не найдёт. — Эй… — Ты любишь котов? Чимин растерянно моргнул. Не такую реплику он ожидал. — Нуу… Не особо, у меня на них аллергия. — Это хорошо. Я их ненавижу. — Я их терпеть не могу. Так бы и убил парочку, — бросил нежный Чимин, который всю жизнь обожал рыжих мурлыкающих пушистиков и жалел, что не может завести целый мяукующий зверинец. Тэхён, задумчиво посмотрев на бедного танцора, подошёл к незаправленной, в пятнах на простыни, постели, не снимая верхней одежды, опустился на неё и приложил скрипку к плечу. Медленно провел смычком по нервам. По комнате осторожно пошла мелодия, подходя к окну, заглядывая в темно-карие глаза Чимина, поглаживая по голове нервно дрожащего мальчика. Коты ворчливо затыкались, оставляя клубки в покое и давая возможнось хоть немного их распутать. Чимин облизнул пересохшие, в трещинках, губы. Досада и расстерянность первых мгновений сменялась расстерянность и зарождающейся симпатией. Мальчика было жаль. Он был красив и прекрасно играл. Вот только причём тут коты… Юноша уселся на деревянный стол, слушая изменённый мотив. Это была та же тоскливая баллада, но что-то в ней изменилось. Нотки отчаяния стали тише, а нотки смутной надежды громче. История была тяжёлая, но теперь у неё появилась возможность окончиться не таким уж разрывающим душу концом. Скрипка отсвечивала тёплым маленьким солнышком огонька на столе. Чимин закрыл глаза. Теперь он не мог так просто взять и затянуть красивый узел на верёвке. Придётся возится с мальчиком. Постараться меньше пить, чтобы оставалось больше денег в дырявых карманах, вновь пускаться на рутинные поиски достойного места работы, пробовать заделаться учителем танцев в каком-нибудь богатом доме, заботится о своём здоровье, чтобы не сдохнуть и не обречь мальчика на такой же конец. Придётся жить. Может, оно и к лучшему.