Ведьмин сын

      Как выяснилось опытным путём, искусство живописи унимало гнетущую тяжесть на душе ничуть не хуже винного спирта. Пусть панкам и не уместно сожалеть о выпитом, но тогда Андрей Князев, молодой артист из сумасбродной рок-группы «Король и шут», предпочёл бы стать на пару промилле трезвее. Минувшие несколько ночей пребывания в сильном стрессе уже отразились на его физической форме. Вместе со спасительным опьянением, похмельный дурман наградил его головной болью — последствие очередной выходки Мишки. Больше, чем просто лучшего друга.       Не то, чтобы тот целенаправленно споил накануне Андрея. Более того Мишка вряд ли вообще тогда думал о своём приятеле. О себе. Или о группе — главном деле всей их жизни, раз начудил такое. Первое последствие большой ошибки.       Карандаш в руке у Князя метался по бумаге как-то нетипично беспорядочно и возбуждённо. Практически не делая пауз, Андрей цеплялся за образы в голове и проявлял их в простой школьной тетради — единственной подходящей поверхности из тех, что ему попалась. Линии выходили недостаточно чёткими и в то же время не слишком плавными. А вместо излюбленных сюжетов про арлекинов и джокеров, грифель выводил стаю серых крылатых падальщиков. Отражение всей боли, вины и горькой нежности. Как мог рисовать художник в попытке убежать от осознанного страха.       Новость о том, что Мишка столкнулся с клинической смертью всё ещё звенела в ушах. Она ядом проникла под кожу и отравляла изнутри. Живот скрутило, а сердце судорожно оборвалось вниз, как от падения во сне, когда перепуганный мозг воображает фантастический удар наземь.       Совсем избавиться от эмоций было невозможно, но, чтобы сделать правильные выводы, нужно сохранять ясную голову даже в такой ситуации. Мотивированный этим, Андрей постоянно думал о Мишке. Мысли о клиниках, в которых его, такого непокорного, талантливого и прекрасного, истязали мордовороты-палачи в грязно-белых халатах, ужасали. Воображение художника, богатое и впечатлительное, вонзало фатальные образы Мишки, обнажённого и беззащитного, привязанного к уродливой больничной койке. Видения худых бледных запястий в кровоподтеках и до боли пережатых ремнями Андрея одновременно пугали и зачаровывали. Как это так, чтобы Мишка — бесстрашный и своевольный Гамлет — был усмирён этими душегубами?       Его надо было спасать. Но тяжело помочь тому, кому получить истинное представление о смерти важнее завтрашнего дня. Познать тот последний неизведанный пласт глубины, за которым больше ничего не было. И главное Мишка был готов платить за эти мрачные знания их настоящую цену. Вот только эти манящие его тайны уже невозможно будет никому раскрыть. Да и какой прок быть самым умным человеком на кладбище?       Мишка же и дрянью этой увлёкся эксперимента ради. Потому что ведь если не попробуешь — не узнаешь. Как средневековый учёный, пожертвовал исследованиям собственный организм, проверяя его на прочность. И подставляя добровольно вены под разряд отравы, погружался в тот мир, где был спокоен.       — Князь, ну ты чего такой мрачный сидишь, а? Тьфу ты, ё-моё!       На плечи Андрея опустились такие знакомые длинные пальцы и, плотно сжимая, развернули к себе. Воздух наполнился стойким ароматом чёрной кожи, стали и хвойных духов. Это точно был Мишка. Выглядел он как только что пробудившийся вулкан или сладкий кошмар, ради которого можно пожертвовать реальностью. От неожиданности Андрей вздрогнул. Это, по-видимому, заметил и Мишка, потому как тут же разразился идиотским смехом.       — Хорош тебе, Князь, чесслово! Меня же не вампиры загрызли. Или ещё там черти какие, — как бы в знак добрых намерений, он шмыгнул носом и расплылся в тёплой улыбке.       — Мих, ты что здесь делаешь? Тебе же отдыхать надо.       — А с кем мне ещё отдыхать, как не с лучшим другом? — подхватил Мишка.       У застигнутого врасплох Андрея перекрещивались мысли в попытках подобрать нужные слова. Отчего он, замешкавшись, молча в упор смотрел на друга. Тот, не сбрасывая тяжёлой косухи и гремя цепями, бесцеремонно уселся на стол, за которым Андрей работал. Мишка покосился на Андрея и, скользя по столу, придвинулся ближе. Сделал это кстати по-кошачьи грациозно хоть и шумно.       — Мих, — снова начал Князь, — ни о чём поговорить не хочешь?       Вероятно такой вопрос огорчил Мишку. Он сверху вниз посмотрел на Андрея и, очаровывая твёрдостью грубого голоса, попытался сменить тему разговора:       — О музыке? В студии о ерунде болтать — только время терять, сам понимаешь, да? Вон и гитарка висит скучает. Что тебе напеть, Княже? Хочешь, про скалу твою угрюмую?       Юный анархист уж было потянулся за музыкальным инструментом, но Андрей прервал его. Он встал из-за стола и, скрестив руки на груди для пущей серьёзности, поравнялся с Мишкой. Всё-таки ему нельзя было показывать свою слабость. Злиться было на что, но Князь хорошо знал своего упёртого друга. Тому проще было сыграть бестолковую невозмутимость, чем признать всю важность произошедшего.       — Ладно-ладно. Мне уже стыдно. Ну-ка выкладывай лучше, что там рисуешь. — упорно гнул своё Мишка. Он взял со стола тетрадку и, переводя взгляд с изображений на Андрея и обратно, заключил: — А знаешь, весело. Не похоже на тебя, да. Но главное, интересно. Идея есть. Про свободу, про анархию.       Нередко Князь показывал свои работы другу, пусть даже не имея надежды опубликовать их в обозримом будущем. Честный взгляд со стороны подмечал то, что упускал замыленный, помогая в достижении удовлетворительного результата. Как бы то ни было лицемерить Мишка не умел, а лицемерие ненавидел.       — Только вот эти призрачные пернатые… как их там? Голуби, да?! Так и должны куда-то вниз порхать? — упорствовал на своём музыкант, имея ввиду запечатлённую в карандаше стаю чёрных грифов, стремящихся к раненной добыче, — или я чё-т вверх тормашками смотрю?       Мишка перевернул тетрадку и, в поисках одобрительной реакции Князя, виновато улыбнулся ему, обнажая свой клыкастый оскал. На щеке у него образовалась ямочка, и Андрею нравилась эта улыбка лукавого павшего ангела.       Пока Князь пытался проморгаться, отгоняя наваждение и возвращая себе ясность ума, внимательный взгляд Мишки не дрогнул. Но Андрей мог поклясться, что у того на шее дёрнулась жилка. Вот ведь коварный ведьмин сын!       — Мих, передо мной можешь из кожи вон не лезть. Завязывай. Выходи из образа, и надо рассудить: делать что-то дальше, — набравшись духу, пресёк его Князь.       Голос прозвучал излишне хладнокровно, и в душе Андрей переживал, что Мишка раскусит его показную толстокожесть. Он взял из рук друга школьную тетрадь и, захлопнув её, отложил обратно на стол.       — Да не парился бы ты так. Мы же с тобой как единый организм — ты да я. Мне плохо — тебе плохо, а тебе плохо — так мне ещё паршивее. Мне паршиво, ну, дальше ты сам уже, понимаешь, да, тему? Пошли лучше по улице прошвырнёмся: траву потрогаем, рюмкой другой твою батькину строгость и выбьем.       По всей видимости Мишка наконец перестал обманывать сам себя, раз его речь шла более складной и серьёзной, но попыток уйти от неприятного разговора он не оставлял. Всё также пружинисто ловко он соскочил со стола на ноги и предпринял очередную попытку переключить внимание приятеля, вовлекая его в шуточную потасовку. Сознательно пропустив дружескую тычку кулаком в грудь, Князь отступил на шаг назад, демонстрируя, что не собирается поддаваться на подобные уловки и не даст ему выиграть в затеянном ими состязании.       Вспыльчивый по своей львиной натуре музыкант в ответ на это тут же продемонстрировал свою уязвлённую гордость. Искусно играя голосом, будто созданным для чтения древних заклинаний, он изложил всё как на духу:       — Андрюх, — взгляд Мишки изменился. Глаза его были подведены карандашом, что делало их похожими на только что вставленные в оправу драгоценные камни, — что ты хочешь? Нотации мне читать собрался? Ещё один батя старый чекист, ей-Богу. Ремнём меня, давай, выпори ещё! Сам вон с младых ногтей не просыхаешь.       — У всего предел есть, Мих, — держась на ровном дыхании урезонивал его Андрей.       — У полёта фантазии нет предела, а ещё у человеческой глупости. У космоса наконец!       — А у сил твоих? Здоровья? У тебя всё всегда запросто. Концерт отыграл в хлам и неважно как. Раз от начала до конца, выходит, справился! Чист и оправдан перед собой и совестью. — Князь сделал передышку, а после прибавил: — Ты вот герой — крякнешься, а я что делать буду?       — Продолжать, что начали вместе. Продолжать нас.       Из уст Мишки это прозвучало так естественно непринуждённо, словно он уже не раз отвечал этой фразой на подобный вопросы у себя в голове. Он тоскливо ухмыльнулся и, коснувшись ладонью княжеского локтя, продолжил:       — Это моя вина, понимаешь, да? Я сделал плохой выбор. А к тебе сейчас за помощью пришёл, за поддержкой. К другу. К родному другу! Больше не к кому. Мы разделены на тебя и меня. Как ты не понимаешь? Никогда не понимал.       Печальный взгляд мишкиных цыганских глаз сделался чёрен, как пролитые чернила.       Искренний крик отчаяния, как вспышка молнии, отрезвил Андрея. Он вмиг сбросил с себя напускную серьезность и прильнул телом к нему, потерянному одинокому анархисту, укладывая его голову к себе на плечо.       — Не волнуйся. — Князь прижался губами к его лбу, запечатлев на коже робкий поцелуй и безрассудно прошептал: — Доверься мне, Мих, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.       Как это часто бывает, самые громкие и полные эмоций споры заглушились тишиной. И близкие люди, кажется, наконец нашли что-то общее. Сильными пальцами Князь взял музыканта за побледневший подбородок. Постепенно его рука скользнула на щетинистую шею, где ей откликнулся неровный ритм пульса. Едва касаясь, он медленно погладил кожу, но даже от такой мимолётной ласки Мишку наглядно повело дрожью возбуждения.       Хотя, конечно, Андрей не мог не ставить под сомнение свой выбор, делая широкий шаг в неизведанное. Он справедливо боялся потерпеть неудачу этой ночью. Однако сопутствующие риску острые ощущения приводили его в состояние эйфории и сносили крышу. Сама вселенная затаила дыхание, в то время как он, легко прикрыв глаза, наслаждался осознанием принятого решения, способного нарушить ход их жизни.       И Андрей поцеловал Мишку.       Их поцелуй напоминал признание откровенное, громкое, вынужденное, какими редко бывают выражения любви. От растерянности музыкант споткнулся, но рука Князя напряглась, удержав его от падения и прижав ещё ближе к себе. Ощущалось как сердце Мишки измучено билось, что выпрыгнуло бы в ладонь, околдованное настойчивостью губ Андрея. Сжав в кулаке край косухи, Князь с силой дёрнул её вниз, вытряхивая Мишку из лишней одежды. Его ладонь забралась под футболку и переместилась ниже по спине к ямочкам на пояснице.       Решив, что так будет честно — позволить Мишке высвободиться, Князь уменьшил силу хватки, с которой обнимал его, даря идеальный момент чтобы отстраниться. Но вопреки всем опасениям, музыкант этого не сделал, а лишь приоткрыл рот, пропуская в себя влажный язык.       У мишкиных губ привкус рождественской ночи: хмельной и морозный. Почуяв контроль, он сразу перехватил темп. И теперь целовался медленно, тягуче-сладко, будто разливал густой цветочный нектар по хрустальным кубкам. Это стало неожиданностью для Князя, видеть, как его резкий и требовательный к собственной жизни друг, тихо млел от ласк, овладевающих им.       Они ещё даже не отстранились друг от друга, а Князь уже представлял то, как вновь будет целовать его. Как дотронется губами до каждой из татуировок, каждого шрама и рубца, лаская их пока сам не обернётся пылью и дымом. Если бы Андрей вздумал сочинять про их поцелуй легенду, то воспел бы его как королевскую награду, за которую можно и умереть.       Окончательно осмелев, Князь костяшками пальцев надавил на изгиб бедра и ощутил на себе вес молодого мужчины, выгнувшегося ему навстречу. Мягко впившись в талию, указательным и средним пальцем, он вырвал из груди Мишки полный блаженства стон. Должно быть в своих грёзах влюблённый анархист зашёл куда дальше и вынуждено пропускал через себя более глубокие прикосновения рук. В этом весь Мишка. Его мысли быстрее вихря носились в голове, опережая скорость света.       И Андрей дал ему прочувствовать всё это наяву. Его губы были плотно прижаты к тёмным волосам, пока они вдвоём переживали эти новые ощущения. Всё это время Князь свободной ладонью успокаивающе гладил Мишку по спине, пока тот то резко втягивал воздух, то вполголоса чертыхался при особенно болезненных для своего тела движениях. Ноги в коленях подгибались всякий раз, когда мышцы по неопытности сжимались в тугой узел, при углублении разом нескольких фаланг. Взмокшие золотистые волосы Андрея упали ему на один глаз, и он непроизвольно еле ощутимо подался вверх. Этого оказалось достаточно. Верное изменение положения пальцев отозвалось бурной реакцией на мишкином лице. От судороги он согнулся дугой и, достигнув кульминации, залился краской удовольствия.       Целую вечность они безмолвно стояли рядом. За этот срок земля завершила полный оборот вокруг своей оси, ознаменовав наступление нового дня. Хорошо бы было перевести часы и направить время вспять, с целью испытать эти особенные чувства вновь. Пока Князь обдумывал как это прекрасно — повелевать длительностью существования всего происходящего, Мишка упёрся ладонями ему в грудь, отстраняясь.       — Пусти, Андрюх. Перекурить надо.       — Ты как, Миш? — проявил понятный интерес Андрей. Выпускать музыканта из объятий ему совершенно не хотелось. Это гадкое слово «надо» всегда было антиподом любимого «желаю».       Вместо ответа Мишка наклонился за брошенной на пол косухой. Нащупав по карманам пачку «Парламента», он вынул одну и чиркнул спичкой на раз-два-три. Запах табака вызвал знакомый привкус никотина на языке. Безуспешно, сигарета так и не зажглась. Андрея повторно накрыл порыв помочь ему, зажечь чёртову сигарету, что заартачилась и никак не поддавалась. Но с Мишкой так не работает. Если не сделал, значит не хотел.       Музыкант уставился глазами куда-то далеко сквозь потолок, характерно теребя мочку уха между указательным и большим пальцами, а потом всё-таки выдал:       — Я клянусь, что больше пить не буду никогда. Но напоследок залпом осушу бокала два вина.       Едва ли можно было догадаться, как Мишка воспринял произошедшее между ними на самом деле. Ведь верно он по собственной воле разрешил себя касаться так страстно. Всерьёз отдавался и соблазняюще отвечал. Наверное, он что-то такое давно замечал за Князем и уступил нажиму. Нет. Скорее наоборот, воспользовался единственной слабостью друга, разыграв партию так, как было удобно ему. В очередной раз одержав победу в их извечном соперничестве. А может и вовсе третье: Мишка и на сцене, и в жизни актёр. Играл Князем не для забавы, а ради искусства.       Андрей не нашёлся что сказать, поэтому облёк в слова то, что отметил для себя ещё с их первого знакомства:       — Всегда знал, что ты романтик.       — Да это всё сказки твои. Колдуны, блин, девы в беде. Дочитался по ходу, ё-моё. Надо же было попробовать сказку в жизнь привнести. Да. Инициатива твоя, но оно пошло как бы само у нас. Без какого-либо принуждения. А с тобой особенно приятно. В первую очередь в силу того, что ты мне нравишься. А во вторую, ну, мы, так сказать, семья.       Надолго ли?       Мишка весело расхохотался, тогда как печальная улыбка Князя была полна боли и сострадания к лучшему другу. Молодому, открытому и в чём-то по-детски наивному. Самостоятельно приговорившему себя к гибели анархисту. Ему следовало бы предвидеть, что после того как он блуждал между жизнью и смертью, Мрачный Жнец станет преследовать его, чтобы навсегда заполучить такого восхитительного юношу.       — Мих! — ещё раз окликнул его Андрей. Хотелось обнять ладонями эти высокие скулы, чтобы ещё какие-то мгновения провести в тесной близости, но Князь не был уверен, что с уже пробудившемся Мишкой это будет уместно. — Пообещай мне всё изменить.       Немой рифмой завершил: «я защищаю».       Оставалось только надеяться, что он его сдержит.