солнечный зайчик

Борис всегда раскидывает свои вещи по дому, потому что не видит в них особой ценности и не боится потерять. В спальне или ванной с его стороны есть горсть вывалившейся из кармана джинс мелочи (он носил только в левом), протертые на пятке носки, и резинка для волос, которую он привык катапультировать в полуспящего меня. Вокруг него были вещи, дряблые и выцветшие, но на нем выглядевшие, как единственный верный вариант облачения полубездомного подростка, питающегося мятными леденцами, пивом, и если повезет, появляющегося в школе с неразбитым носом. Его бесконечные черные футболки, похожие одна на другую, редкими вспышками становились чем-то желто-розовым, хотя, может, мне это только казалось, может и черты лица у Бориса в этой футболке были неестественными и кровать сзади него уплывала не взаправду. Может и так. —Привет, Поттер, — Борис зевал протяжно и жадно хватал воздух, как будто с утра нужно было заполнить весь объем легких на предстоящй день. Привет. Кровать в комнате на втором этаже одноместная, неудивительно, что несколько раз за эту ночь я падал во сне. Неудивительно? «Вообще-то, ты единственный парень с которым я спал», — вообще-то, я это знаю. Очень спутанная и не очень свежая чернота окатила собой половину серой хлопковой наволочки. Оказалось, очень удобно упираться в нее лицом, лежа на спине, очень удобно глушить лишние звуки. Борис закинул руку, потянулся к сигаретам на тумбочке в изголовье кровати — он курит те же, горькие и дешевые. Дым пробирается к потолку, а я вместе с этим запахом чувствую духоту непроветриваемых помещений и плавящихся под солнцем комнат Вегаса. Борис быстро затягивается и медленно выдыхает, сонные руки без напряжения держат сигарету, длинный ноготь на большом пальце наученно стряхивает пепел — вчера сложно было в деталях рассмотреть как сильно он изменился. Он протягивает кисть к моим полуоткрытым губам, затягиваюсь, надолго оставляю дым в горле — мята согревает нёбо, сквозь закрытые глаза льется свет наступившего утра, даже через закрытые занавески. Выдыхаю, пропускаю свет, когда Борис с пропавшей сигаретой перекидывает руку через меня и садится сверху. Глаза слезятся от дыма, перелетевшего от него ко мне. Пересохшие губы прижимаются к моим — таким же пересохшим и потрескавшимся — и я отвечаю своим табачным дыханием на его. И я бы поднялся, запутался в его волосах, но не могу. Слишком много воли в том, чтобы отстраниться, и слишком мало смысла. Борис отрывается от губ и перебежками добирается к ушам и скулам, небритым щекам и шее, он зажимает мои плечи, пока все, на что я способен — не дергаться. Я теряюсь в предыдущих годах, где его не было, где не было даже призрака его присутствия, потому что он не появлялся в Нью-Йорке, потому что остался в бесконечном лете — с громом наших голосов и мятыми пачками от чипсов под диваном, заглушенной болью, вечным похмельем и непроизнесенными словами. Он останавливается и поднимается на руках, только сейчас я замечаю тревогу в черных глазах. — Что такое? — спрашиваю и слышу в ответ «прости». Я думаю: «давно простил», но говорю: — За что? — я чувствую безопасность, потому что он снова накрывает меня собой и я все-таки запускаю руку в волосы, с облегчением понимаю: прежние. — Мне жаль, — он говорит куда-то в шею, — мне жаль, что я не поехал, жаль, что все сложилось так. Я молчу, потому что мне тоже жаль, и он это знает. - У Бориса было много черных футболок, но сейчас на полу рубашка. И носки с протертой пяткой. Кое-что не меняется. Я выбираюсь сначала из узла наших ног, потом из перекрученного одеяла, и делаю пару шагов к шкафу — я знаю, что он смотрит на меня. Она лежит прямо перед носом, выстиранная, аккуратно сложенная, но я копаюсь дольше нужного, хочу оттянуть момент. Беру в руки и с сожалением понимаю, какая это ничтожная замена его рукам, как сильно шершавая ткань противоречит мягким пальцам или грубым от ветра розовым щекам. —Ты и не искал наверное, — в руках футболка Never Summer — уцелевшая связь с прошлым и единственная неизменная часть моего будущего. —Поттер! — он смеется и сводит брови к переносице — «Я тут с гордостью учу тебя воровать яблоки.» или " Я Ксандру три дня насчет нее допрашивал», «Мне даже в голову не пришло, что ты мог взять», или вот еще — «Не верится, что ты сохранил ее». Мне тоже, по правде говоря, не верится. В противоположную окну стену упирается луч полуденного солнца. Он впервые с такой любовью следит за солнечным зайчиком.