море и ты

                            тихий плеск воды и вокруг — ни души. отчего-то хочется спать и немного есть, но бомгю лишь сильнее кутается в одеяло из мурашек и пропадает ногами в холодном песке. порывы ветра совсем не пугают: скорее заставляют думать усерднее и морщиться от ночной прохлады, хотя, думается бомгю, в этом есть своя романтика. у ветра тоже есть чувства: он уносит их со своей безудержной силой куда-то на далекие от берега острова и оседает грустью в каменистых ущельях. наверное, думает бомгю, ветру тоже бывает одиноко. для него не ново оставлять расправленную постель и пропадать близ уставшего за день моря на несколько часов. матушка привыкла, а это единственное, что действительно волнует бомгю. это стало закостенелой привычкой, особенным ритуалом: еженочно влюбляться в звездное небо и с остановившимся дыханием наблюдать за отражением луны на водной глади. так он не чувствует себя дураком, отстающим от хода собственной жизни. в ночные часы ее ход останавливается, позволяя бомгю дышать свободно. так, будто он не упускает свою молодость и время, когда еще можно что-то сделать. бомгю о многом мечтает. придерживаясь мнения, что ставить цели куда лучше, он в них потерялся и в итоге оказалось, что все его цели так и остались мечтами. бомгю устал. он мог бы сказать, что не справляется, но продолжает делать видимость активной деятельности и своей уверенности в будущем. будущем, которое уже давно кажется ему размытым. ладони утопают в песчаном укрытии: становится до жути грустно. сгорбившаяся спина напоминает бомгю об отвратительном отношении к своему здоровью, но у него нет сил на что-то большее. создается впечатление, будто спина — это стержень, который сломался. бомгю устало улыбается. в конце концов... единственное, на что он сейчас способен, — это думать о безобразии, в которое превратилась его жизнь. и о том, что было бы желательно поспать. — да, — шепот разрезает тишину, — поспать. бомгю отряхивает шорты от песка и поднимается, осматриваясь по сторонам. и, пошатываясь, направляется домой. завтра его ждет новый день. и бомгю уже знает, каким он будет. . у бомгю внутри волны разбиваются о скалы, когда море за окном шуршит тихими переливами. кончик языка покрывается солью, голова раскалывается и жизнь, если быть честным, не приносит никакого удовлетворения. казалось бы: у бомгю всё есть. любящие родители, уютный дом, диплом о полученном образовании, друзья... но чего-то не хватает, и бомгю изо дня в день ломается под натиском мыслей, погружающих его в уныние. кто я на самом деле? улицы жарит лето. соломенная шляпа спасает от жадного до кожи солнечного света, но не от пота, ручьями струящегося по спине в легкой льняной рубашке. бомгю может поклясться, что чувствует лишь морозный холод, бегущий по венам. он здоровается с соседскими детьми, обещая поиграть с ними в следующий раз, улыбается встречным тетушкам и бодро шагает по нагретому за прошедшие полдня асфальту. ноги натирает до вздувающихся мозолей, потому что бомгю снова надел кеды в жару, забыв о носках. досадно, но всё забывается, стоит ему взойти на мощёную площадку, ограждённую хлипким парапетом и заросшую слоем мха. дышится здесь не так, как рядом с кучкой частных домов, расположившихся рядом с берегом. место вдали от людей, омываемое морскими водами и никем не обжитое. остатки прежней роскоши — набережной, которую так и не достроили. изнеможение берет свое и бомгю растерянно падает коленями на деревянный помост. ладони упираются во влажные доски и дрожат. дрожат, дрожат, дрожат. без остановки. что он делает не так? почему чувствует себя ничтожеством, не способным добиться того, чего желает? его ли это желания? бомгю понятия не имеет, что со всем этим делать. в голове набатом стучит страшное: «позиция жертвы. неумение брать себя в руки. оправдания». и тело складывается вдвое, тяжело дышит, не может прийти в себя. тебе никто не поможет. бомгю двадцать. он отучился в колледже, поработал официантом полгода и уволился, не увидев в жизни ничего, кроме зажиточных гостей ресторана, в котором работал, и забыв все юридические термины, которые когда-то заучивал долгими ночами. бомгю двадцать и он, если честно, сам от себя устал. бесконечное пережевывание одного и того же мутит голову, а она, в свою очередь, не дает ему спать. без жалости и сострадания рубит каждую светлую мысль, на секунды задерживающуюся среди миллионов темных и кусачих. это всё — одинаковое, болючее и несправедливое. не иначе как туннель, света в конце которого нет и не видно. разочаровывающее. пугающее. — прекращай строить из себя жертву, придурок, — шипит бомгю, чувствуя, как впиваются в ладони ржавые гвозди. заставляющее задыхаться от собственной ничтожности и напоминающее, что всё зависит только от тебя самого. бомгю не хватает себя. . — хён, я совсем не знаю, что со всем этим делать, — у бомгю в стакане вишневый сок и плавают похожие на глыбы кусочки льда, которые он еле откопал в морозилке. на улице — плюс тридцать по цельсию, не меньше, от чего хочется лезть на стены. ёнджуна сложно назвать хёном в истинном значении, поскольку он на хёна совсем не походит. скорее сверстник, с которым хочется делиться каждым потаённым уголком души. у ёнджуна в каждом ухе по четыре колечка, которые блестят на солнце, и улыбка, способная пленить как минимум всю планету. о максимуме бомгю не задумывался, но что-то подсказывает — это вполне возможно. ёнджун весь такой — тёплый, озорной и родной до боли в конечностях и сердце. ему можно рассказать о чём угодно: даже о демонах, живущих в голове, и он если и пошутит на эту тему, то воспримет всё всерьёз и окажет поддержку. ту, в которой бомгю так нуждается. правда... неизвестно, в чем он нуждается больше: в поддержке или в самом ёнджуне рядом. бомгю вряд ли когда-нибудь сознается. — тебе нужно меньше об этом думать, — у ёнджуна на плечи накинут вязаный зелёный кардиган и бомгю мог бы назвать его сумасшедшим, если бы не знал, как сильно тот временами мёрзнет. сейчас они сидят под включенным на всю мощь кондиционером. это всё объясняет. — сказать легче, чем сделать, но попробуй просто начать, — он делает глоток своего холодного американо и ласково щурится, — и с демонами можно договориться, уж я-то знаю. ёнджун ведь и правда знает. ему двадцать два и он светится, как новогодняя ёлка, хотя внутри у него бывал не меньший разлад. но ёнджун много над собой работал, что видно невооруженным глазом. он знает, о чем говорит, и бомгю ему верит, но с саспенсом внутри себя справиться сложно. по крайней мере, в одиночку так точно. но бомгю не одинок. это подтверждается парнем, сидящим прямо напротив: в вязаном зелёном кардигане и с глазами цвета ароматного чая, в которых сияет неприкрытое счастье и юношеский азарт. бомгю тоже так хочет. и ёнджун может помочь. . бомгю часто восхищается людьми и этому есть объяснение. люди ведь такие интересные. они умеют играть на фортепиано, разбираются в политике, могут определить значения коммунизма и конформизма; пьют чай с сахаром и без; читают книги про любовь, пытаясь ее почувствовать; говорят на разных языках и учатся на разных направлениях, но редко испытывают искренний интерес. люди влюбляются, не могут определить свои чувства и пытаются классифицировать их по принципу: «я не знаю, но так легче живётся». они беспокоятся по причине стрелок на колготках и отсутствия финансов на покупку понравившейся машины, но забывают, что колготки — не повод стыдливо вжимать голову в плечи, а из денег на машину в кармане лишь стипендия и пара купюр на обед. люди гуляют по ночам, топят сонливость в картонных стаканчиках с горьким кофе и мнут в руках жестяные банки от энергетиков. люди боятся, любят креветки, не едят мясо, верят в теорию заговора и читают фрейда только потому, что другие читают. пытаются изучать философию, скупают в канцелярских магазинах бессчётное количество цветных ручек с милыми принтами на них, но почти ими не пользуются. люди усложняют и страдают от недостатка внимания, расставляют каждый стакан в шкафчике под одним углом, но отказываются идти к психологу. в каждом из них — бесконечные млечные пути и мириады созвездий: умение различать дискурс и нарратив, любовь к мятному мороженому, знание каждой строчки из песен gorillaz и понимание астрофизических терминов вроде протуберанцев и элонгации полярной звезды. бомгю не разбирается в политике и философии, гуглит значение конформизма и не читает фрейда, зато упивается энергетиками и душит себя тревогой. он понятия не имеет, что такое протуберанцы и для чего они вообще созданы, но искренне восхищается людьми, которые понятие имеют и свои знания используют. бомгю в принципе восхищается талантливыми людьми, если вообще есть смысл говорить о таланте, как о чем-то существенном. таланта не существует — бомгю знает. он читал и интересовался, потому что лет пять назад плакал по ночам из-за того, что ёнгук — его одноклассник — так хорошо играет на гитаре, привлекая всех девчонок вокруг, а он, бомгю, совсем ничего не умеет и привлекать девчонок — в особенности. бомгю многое пробовал и всё бросал на полпути, из-за чего ещё больше себя ненавидел. ничего не изменилось: ему двадцать, на его книжной полке без дела лежит учебник по английскому, купленный при большом энтузиазме выучить язык самостоятельно, в кармане ни шиша, потому что он безработный и работу найти всё никак не может. а еще в голове у него полнейший бардак, в котором невозможно отыскать ничего путного. бомгю привык. но ему так сильно хочется это изменить, никто и представить не может, как сильно. проблема в одном: бомгю не знает, с чего начать. ведь каждая новая его попытка всегда заканчивается провалом. . — это называют кризисом идентичности, — ёнджун фыркает, замечая взгляд бомгю на себе, — что ты так на меня смотришь? я знаток. бомгю мог бы отнестись к его словам скептически, но знание правды его останавливает. в конце концов, ёнджун из них единственный, кто смог выбраться из ямы, из которой бомгю сам выбраться не в состоянии. это расстраивает и в то же время даёт мало-мальскую надежду на то, что всё получится. ёнджун рядом, и мысли в голове съёживаются под явственным натиском со стороны его хёна. бомгю не собирается спихивать всю ответственность за свою дурную голову на него. он лишь чувствует уверенность, заставляющую его подниматься с постели изо дня в день, и благодарность, о которой он ёнджуну почти никогда не говорит. — знаешь, бомгю, этот период не определяет тебя как человека, у которого нет ничего, что могло бы сделать его интересным или особенным. каждый твой вопрос, касающийся твоего предназначения, является следствием чего-то, что когда-то на тебя повлияло. поэтому первый этап решения проблемы — это всегда анализ, — ёнджун опирается острым подбородком о колено и смотрит на бомгю тёплым взглядом. он всегда так делает: сначала погрузит младшего в беспросветные мыслительные процессы, а после выжидает ответа своими вишнёвыми карими, обрамлёнными полупрозрачными ресницами. это жестоко, но бомгю наслаждается: и мыслительными процессами, и, что более важно, тёплыми взглядами. — как у тебя получилось? ёнджун не удивляется вопросу, прозвучавшему в установившейся на долгие несколько минут тишине. он кусает нижнюю губу, оставляя на ней влажные следы раздумий, и опирается на джинсовое колено вновь. — я провёл в этом состоянии намного дольше, чем ты можешь себе представить. и почти каждая попытка вытянуть себя оказывалась провальной. просто смехотворной по сравнению с моим убеждением, что я в этой жизни никто, ни на что не способен и вряд ли способен буду. бомгю задерживает дыхание, вглядываясь в пронизанный закатными лучами профиль. ёнджун же замолкает на пару секунд, мягко и задумчиво улыбаясь, и продолжает говорить. — я так же молод, как и ты: между нами всего два года разницы, но мне приходилось три года из своих двадцати двух вытаскивать себя из пропасти. кризис уходил и возвращался снова. в тот самый момент, когда я начинал жить. он приходил и безжалостно разрушал всё то, что было мною кропотливо построено. только в двадцать один я понял, как много времени потерял, думая без остановки о своей ничтожности. ёнджун поворачивается к бомгю, сияя удивительными, закатно-жёлтыми глазами. — ничтожности, которой не было и нет. . когда-то бомгю думал, что если бы существовал мир, в котором есть только море, бесконечные песчаные берега и высокое небо, то жить было бы проще. на самом деле... было бы куда сложнее. это как у карнеги: мы несчастны лишь потому, что у нас слишком много времени для того, чтобы размышлять о том, счастливы мы или нет. будь в жизни бомгю только море, песок и небо, он бы сошел с ума уже на второй день. ведь думать проще, чем делать, верно? встает лишь логичный и своевременный вопрос: что же это? лень или то, что глубже и больнее? падая на колени перед вопросом: «а чего именно я хочу?», хочется лишь скрутиться в позу залежавшейся креветки и попытаться силой выбить из мыслей понимание собственной беспомощности. бездействие всегда гарантирует безопасность. кроме тех случаев, когда оно напрямую связано с совершением преступления против личности. как жаль, что против своей.  бомгю ведь любит читать. он читает классику, старается разобраться в психологии и скроллит ленты любимого сайта с японской мангой. в списке прочитанных им книг английской литературы больше, нежели американской, но это не отменяет его любви к обеим. бомгю любит гулять в одиночестве, слушать музыку без наушников и смотреть психологические триллеры. ему, на самом-то деле, много что нравится: бомгю любознателен и хочет во многом себя попробовать. по крайней мере, он хотел. он не помнит, в какой момент его жизнь дала трещину и спустила в мусоропровод все его желания и цели. если выразиться правильнее: спустила в мусоропровод его самого, заставив почувствовать себя никем. и стоит ли винить в этом жизнь? бомгю сам ею руководит. разве нет? еще бомгю любит театры. в кукольных есть своя прелесть, но куда больше его завораживают драма и балет. на опере он еще не был, но побывать хочется. правда ведь, бомгю? тебе хочется. — мам, мне кажется, я сейчас взорвусь, — бомгю натянуто улыбается, откладывая палочки в сторону и поднимая кислый взгляд на самую родную для него женщину, стоящую у кухонной плиты. он благодарен маме больше, чем кому-либо еще. она драгоценнее и ближе всех людей в его жизни, поэтому он делится с ней всем, что чувствует. — что случилось, гю-йа? — мама отставляет сковороду подальше и выключает горящую конфорку, смотря на него обеспокоенно. у бомгю болит голова и сердце щемит от любви к матери, но он честно пытается держаться. он хочет ей сказать: "случилось, мам, я случился", но молчит и продолжает улыбаться, пытаясь вложить в ответный взгляд всё тепло и нежность по отношению к ней. самой родной для него женщине на планете. — мам, давай сходим в театр? на оперу. я так давно там не был и так соскучился. . бомгю стал многое замечать. то, что у ёнджуна в уголках глаз море солнечных лучиков-морщинок, когда он улыбается; что родинка на верхней линии его скулы выглядит точно так же, как и его собственная; что он слишком привлекательно говорит на английском. да всё, черт возьми, слишком. что чхве ёнджун слишком слишком. — о чем думаешь, бомгю-йа? — главный персонаж его слащавых мыслей сидит точно напротив и окатывает его лукавыми взглядами. бомгю смущенным себя чувствовать не должен, но почему-то чувствует. неужели ёнджун умеет читать мысли? — да так. я был вчера на оперном представлении, — бомгю отводит взгляд, пряча от хёна странные чувства, окутывающие его разум. — раньше ни разу не доводилось. это был "орфей" клаудио монтеверди, неиссякаемая классика. мне до жути понравилось. я раньше увлекался древнегреческой мифологией и увидеть воочию то, о чём я когда-то читал в книгах, было удивительно. даже если это и была всего лишь постановка, а не реальность. хотя, знаешь, я даже рад. бомгю не замечает тёплых глаз, застывших на его увлечённом рассказом лице, и продолжает рассматривать горизонт, плавающий над уровнем жёлтого моря. — рад, что это всё-таки постановка, а не реальность? — у ёнджуна от такого бомгю — мурашки по коже и вихрь в голове, который не перекрыть усердными попытками заполнить мысли оперой и орфеем. это что-то совершенно новое, о чем ёнджун раньше задумывался, но не позволял себе углубляться. отчаянно не хотелось разрушать их отношения чем-то подобным. как не хочется до сих пор, но его голова быстрее и проворнее, и у ёнджуна совсем нет сил и желания с ней соперничать. — не хотелось бы стать свидетелем настолько печальной истории вживую, если честно, — бомгю усмехается как-то не по-дружески нежно и смотрит на ёнджуна, сияя глазами. ёнджун не знает ничего об истории орфея и эвридики. но у него теплеет в груди от того, каким счастливым выглядит сейчас бомгю, рассуждая об интересных ему вещах; это именно то, чего хочет сам бомгю, но иногда не понимает. пока топит себя в самокритике, не стараясь сделать хоть что-то, он сгорает изнутри. на это больно смотреть, потому что ёнджун знает. он сам так жил. без желания увидеть что-то светлое. — я рад, что ты начал впускать свет в свою жизнь, бомгю. волны касаются их босых ног, даруя прохладу и снимая дневную усталость. на берег оседает безлюдная тишина. бомгю улыбается. — я тоже. тоже рад, хён. и вроде бы ничего сверхъестественного, но в груди почему-то до странного сладко тянет. у бомгю нет объяснения происходящему, потому что он сам себе это объяснить не может. просто ёнджун такой: притягательный, убийственно близкий, до дрожи уютный в этих своих оверсайз футболках с изображением покемонов и персонажей из его любимых аниме. он весь такой… родной, что не хочется его никуда отпускать, даже если это и означает разойтись по домам до следующей встречи. ёнджун напевает услышанную в тиктоке песенку, а у бомгю от неизвестного доселе чувства сводит пальцы в судороге, потому что хочется коснуться. у тебя такие мягкие на вид волосы, так и хочется зарыться в них пальцами, думает бомгю, но не осуждай меня. я и сам не знаю, что со мной творится. у бомгю в голове — пропасть, от которой трудно избавиться; но вчера он был в театре, а завтра начнёт день с очередного собеседования. и если для того, чтобы почувствовать себя цельным, ему не хватает действий, то он собирается положить им начало. правда сейчас… единственное, на что он может обратить свое внимание — это футболка с изображением бульбозавра, скрывающая широкие плечи, и звенящие серебряными кольцами пальцы. в конце концов, это ёнджун. и бомгю всего-навсего не может ничего с собой поделать. . бомгю боится. страх очередного провала дышит в затылок, заставляя думать, что новая ошибка — повод сложить руки на груди и отправиться в мир иной. — боже, как же стрёмно, — у него нервно подрагивают руки и губы искусаны до мелких ранок, из которых совсем не хочет сочиться кровь, как в дешевых сериалах, и бомгю хнычет от досады. то ли из-за отсутствия крови, то ли из-за долгих гудков, тянущихся из динамика. тишина в комнате прерывается затяжным ожиданием ответа и тяжелым дыханием бомгю, от чего кажется, что произошло что-то ужасное, но... на звонок отвечают. — хён, кажется, я нашел работу... ёнджун мягко улыбается, медленно шагая навстречу ожидающему его бомгю. у него в глазах — закатное солнце, руки в карманах и развевающаяся на ветру рубашка. — хён, выглядишь, как суперзвезда, — бомгю ухмыляется, видя на лице ёнджуна кислую мину, и закидывает руки за голову, безмятежно посмеиваясь. у ёнджуна перехватывает дыхание. бомгю похож на море, острыми волнами окатывающее нагретый за день песчаный берег; он пахнет свободой, лакричными конфетами и горячим шоколадом — совсем немного. на улице август, но уже ощутимо веет ранней осенью, и ветер по ночам сеет ребристый узор на морской глади. бомгю ощущается так же: мурашками по коже, но горячим дыханием и теплыми, восторженными взглядами. потому что в нем вновь семимильными шагами оживает жизнь. — не боишься? — бомгю спотыкается, слыша вопрос, и застенчиво оборачивается на идущего по пятам за ним хёна. ёнджун давит ухмылку, но удержать себя от смешка не может. ему нравится ситуация. но, возможно, ему нравится кое-что еще. бомгю останавливается и задумчиво смотрит в сторону прибрежных домов, покрытых начинающей желтеть зеленью. кажется, это виноградная лоза? — если честно, то до смерти, — он стреляет взглядом в ёнджуна и легким шагом ступает дальше. у бомгю в душе на удивление царит тишина, голова спокойнее, чем когда-либо еще, но сердце стучит загнанно и боязливо, потому что… ну, люди знают, каково бывает начинать всё заново. строить по кирпичикам повседневность в виде работы, которая действительно нравится; возобновления игры на гитаре, заброшенной на долгие полгода-год… желания любить? последнее, пожалуй, самое сложное. разрешить себе чувствовать этих дурацких бабочек, крыльями царапающих внутренности; да трепетно касаться протянутых теплых рук. у ёнджуна руки крепкие, подушечки пальцев немного шершавые, но касания они дарят нежные и какие-то открыто-любовные, каких никогда до этого не дарили. — мне кажется, или всё происходит как-то слишком быстро? — вишневые карие почему-то в разы ближе, чем были пару минут назад, а пальцы бомгю уже безвозвратно похищены и сплетены с другими такими же малость дрожащими. сжимающими и не хотящими отпускать. атмосфера вокруг них такая, будто всё только к этому и шло, и лишь один звонок, сообщивший о новой работе, послужил спусковым крючком. у ёнджуна дыхание сбитое не на шутку, губы срываются то ли в улыбку, то ли в волнительно-синюшную полоску. — я не раз говорил, что думать тебе вредно, — а еще губы ёнджуна срываются во вполне ожидаемый плен ответно горячих и лакрично-шоколадных, которые дрожат не меньше, чем и его. у них взаимно и понимающе кружатся головы от нехватки воздуха и переполняющих тела чувств, и они все тянутся, тянутся друг к другу без остановки, силясь слиться в клубок из чего-то адски горячего, до умопомрачения живого и пульсирующего посреди безлюдной дороги. под ногами хрустит ветром подгоняемый пляжный песок, наполненный воспоминаниями и молчаливой любовью. — это просто фееричный пиздец, ёнджун… и почему ты раньше мне не сказал, что жить по-настоящему так круто? бомгю жмурится от счастья и смеется ему куда-то в шею, а ёнджун всё не перестает думать, что нравится ему всё-таки что-то определенное. живой, наполненный яркими эмоциями и пламенной любовью бомгю.