кабинет на берегу моря.

      тревога нарастала с каждым днем. собственный голос в голове постоянно мешал спать, а высокая температура давила грудь, перекрывая доступ к свежему воздуху. с тяжелыми веками хван хенджин поднимался с кровати, пледом накрывая спящего ли феликса и чмокая в блондинистую макушку. привычный маршрут бессонных ночей состоял из простых остановок: взять стакан с водой, краски и кисточки с комода и направиться на террасу, где всегда стоит мольберт с новым полотном. брюнет садится на плетеный стул, расставляет принадлежности на небольшом исписанном столике рядом. звуки моря и прохладный ветер ласкают слух, и вокруг ни единой души. парень долго всматривается в обстановку за мольбертом, рисует в голове образ желаемого результата и приступает к работе.       способом показать чувства, сколько хенджин себя помнит, было рисование. с детства солнце в углу листа с криво нарисованными лучами выводилось со всей нежной любовью. закончив, маленький ребенок, измазанный вдоль и поперек гуашью, бежал дарить свой шедевр родителям. хван до сих пор хранит первый рисунок под рамкой в центре комнаты, чтобы помнить, с чего началось моральное выгорание. года шли, навыки самоучки-любителя повышались, но удовольствие от процесса уходило на второй план. нет, не было цели зарабатывать на творчестве — джин считал это провальным вариантом. он искал что-то отличное, что не мог объяснить словами, а люди слишком глупы, чтобы понять чувства другого человека.       с ли феликсом хенджин познакомился на выставке молодых художников и сразу понял, чего не хватало в его работах — живой картины, живого образа, живого человека, живых эмоций. работам не хватало жизни. они буквально были механикой, шестеренками в мыслях хенджина, которые раз за разом крутились быстрее.       — кошмары? — младший привык к ночным посиделкам старшего, поэтому вышел поддержать, накидывая плед на чужие плечи и сжимая их своими руками. — ты пил таблетки?       — иди спи, солнце, — на полотне в ту ночь так ничего и не появилось. только мокрый след от кисточки красовался в правом нижнем углу, где художник обычно оставлял свою подпись. — уже поздно, — ликс, понимая, что спорить бесполезно, чмокнул джина в щеку и направился обратно в дом.

***

      впервые поделиться сдвигами было страшно, особенно парню, который работал психологом и видел много подобных случаев. феликс до последнего скрывал свою профессию, аккуратно создавая вид заботы, а хенджин упорно твердил, что с ним все хорошо. подумаешь, кошмары, где систематически издеваются над бедным телом; где нет конца огромным пространствам; где хенджин убивает свое альтерэго и погибает сам. ничего такого в кошмарах нет.       громкий крик во сне отдавался немым, в то время как в реальности тело с грохотом валилось с кровати, кулаки до крови долбили в деревянный пол, а голос повторял тихое: «не хочу», пока из глаз лились мерзкие холодные слезы.       — ты должен обратиться к врачу, — феликсу больно смотреть, как его любимый человек страдает от тревожных мыслей в голове.       — сегодня выдели для меня время, — хенджин наконец решился. — примешь меня, как своего пациента.       уголки губ феликса дрогнули, и блондин кивнул головой. ходит мнение, что психологам нельзя принимать в роли пациентов близких людей, но безвыходная ситуация один раз нарушит «стандарт». хван не верит другим людям, тем более не готов вывалить все, что копится в душе, незнакомому человеку, который будет незаинтересованно черкать что-то в блокноте, особо не обращая внимание на сказанные пациентом слова. хван в полной мере сможет довериться только ли.

***

      кабинет на берегу моря казался гениальной идеей. по мнению психолога, шум воды и пролетающих над головой чаек помогал расслабиться, войти в зону комфорта в данный момент, к какой среде бы не привык человек в повседневной жизни. именно по этой причине возлюбленные снимали домик на берегу. художник не был против, что в кабинет почти каждый день проходило по несколько человек, отвлекая его от рисования. пациент заходил совсем погасшим, а выходил воодушевленным. это внушало надежду, что некоторые люди, такие, как феликс, добросовестно выполняют свою работу.       в одиннадцать тридцать три утра настала очередь хенджина, и он неуверенно вошел в кабинет. как в первый раз видел серые диванчики, направленные друг к другу, большие кусты по углам комнаты, огромное окно с видом на море, стол с неизвестным цветком в вазе, который парень сам же купил. все в кабинете казалось инородным и пугающим. феликс улыбнулся рабочей улыбкой и жестом пригласил сесть напротив себя.       — доброе утро, хван хенджин, — мягко начал он, взяв в руки блокнот и карандаш. — меня зовут ли феликс. вы готовы к разговору? — в знак молчаливого согласия джин взял в руки мягкую игрушку и сжал ее так сильно, что костяшки на пальцах побелели. — сколько сердцем не принято?       — сколько сказано было тогда, — с трудом вспоминает попытки повлиять на подсознание со здравым смыслом, — но все это лирика, — закинуться таблетками оказалось проще. — я держал, держал себя, но все же заклинило, — сдался без боя. — подожди, — резко подрывается с дивана, закрывает лицо руками и смеется, — я не могу так. боже, все, это клиника.       — там, где над кроватями окна, и ждет давно тебя к себе доброжелательный доктор, — психолог намекает на себя. младший не будет давить, сколько бы времени не потребовалось, чтобы старший начал говорить по своей воле.       — я в порядке, — садится обратно и усердно пытается контролировать эмоции. — я люблю также честно. я спрячу ненависть за добрую и теплую фигуру на полотне.       — чтобы никто никогда не смог поломать твои замки и ничего не забрал? — главное направить мысль в нужное русло и продолжать слушать.       — но я так устал, — джин откидывается на спинку дивана. для чего все это? как разговор с мозгоправом может, забавно, вправить мозги? — и за собой ненависть всю ношу, и за спокойствием зрелым всем недовольного юношу я храню, — говорит честно и сразу затыкает себе рот за излишнюю откровенность.       спотыкаясь в бутылках, хван ползет в ванную и над зеркалом зачем-то застывает. так и его руки трясутся, и он то робкий, то пылкий, но так прикольно зашипят на языке витаминки, и он уснет, пока его не найдет ли и не отнесет в спальню, ляжет рядом и притянет к себе, поглаживая по спине.       хенджин пытается доползти, пока нервишки в рабочем, и на бумаге написать, ну, хотя бы несколько штрихов карандашом. и так смешно, смешно шипят в нем витаминки. но шаг назад неуверенно, и улыбку дурацкую резко сменит истерика.       — веришь ли, все что имею — под глазами мешочки и нацарапанных маркером пару странных рисунков, — психолог прекрасно осведомлен о таких мелочах, хранит квадратные листики в шкатулке. — и не нашел себе места, вся память в маленьком отрезке, — после пробуждения пациент не помнит, что именно снилось. память напрочь отшибает до следующего раза. — восприятие порознь, заливаясь портвейном и вперемешку со скоростью — дурачок, — анализируя вслух, только сейчас понимает, насколько же он безнадежен. — что, все понял, неужто? — спрашивает себя. — и то, что сердце художника людям — просто игрушка, — каждый хотел скупить картины для пыльной коллекции без желания узнать, какие переживания глубоко в душе хранит их автор, — что-то вроде кубика-рубика, покрутил и забудет.       — а для тебя — это больше, это не просто орудие.       — это не просто слова, чтобы рассказать, что люблю тебя, — после встречи с младшим, в творчестве появилась жизнь. — это не просто слова, чтоб тебе сказать — «ненавижу». это есть большее, — психолог выжидающе смотрел, что дальше скажет старший, и тот взбесился. — я что, мало сказал? а коль тебе слов недостаточно прочитай по глазам, — лопнувшие капилляры и синие мешки, — но я теряюсь пока что в безрезультатности действий. не знаю, что случится в конце, но за это творчество я заплатил огромную цену, — на сегодня разговоров достаточно, хватит. — меня от счастья закрутит, и я клянусь, я в порядке, — хенджин подрывается с места, феликс следом и хватает за плечи. — да убери свои руки! — как надоели слезы.— и я весь мир полюбил бы, – глаза бегают из стороны в сторону, а с губ слетает короткий выдох. — да я от радостной жизни жру без конца витаминки.

***

      ради кого стараться украсить этот бренный мир? сколько произведений искусства будет создано, уничтожено и забыто? сколько раз нужно закинуться таблетками, чтобы под приходами ловить вдохновение, хвататься за кисти и бешено водить ими по холсту, выводя очертания кошмаров, а ночью встречаться с ними лицом к лицу? в чем смысл развивать в себе какие-то навыки, если в конечном счете, уйдя от общепринятой «нормы», окажешься в комнате с белыми стенами, понимая, что отныне рисовать сможешь только кровью из собственных вен?