ромашки не одиноки

      легкий ветерок обдувает скулы, покрытые мягким румянцем, и играется с пушистыми прядями каштановых волос. вечно сухие губы растягиваются в легкой улыбке – сессия наконец закончилась. оглядывая таких же повеселевших студентов, идущих кто куда, минхо прищуривается из-за яркого солнца и тоже спешно спускается по ступенькам. пересекая центральный вход, он заворачивает за угол и, проходя чуть дальше, встречает уже полюбившееся зеленое поле. нет, скорее, зелено-белое. из-за ромашек.       – могу поздравить тебя?       привычный вкрадчивый и застенчивый голос достигает ли, когда он приближается к их месту, и на губах расцветает широкая улыбка.       русоволосый мальчик, все так же сидя среди многочисленных цветов, как и несколько недель назад, поднимает свои кофейные глаза на ли, отрываясь от гадания на ромашке. в его взгляде минхо всегда находит какую-то загадочность, бесконечность, в которой теплится детское любопытство. за время их недолгого знакомства он так и не выяснил, откуда он и почему приходит именно на это поле, почему к обеденному перерыву студент всегда встречает его здесь, разделяя с ним свою еду. слишком много вопросов, на которые минхо каждый раз пытается найти ответы, но не осмеливается узнать что-то, потому что, кажется, этого милого юношу не тревожит это.       джисон, по обычаю скрестив ноги в поношенных кедах, снова кротко улыбается, намекая на затянувшуюся тишину. иногда бывают дни, слишком изматывающие для разговоров, и они, к этому времени научившиеся уважать границы друг друга, понимают, когда стоит устроить что-то вроде «безмолвного общения». но сегодня, однозначно, не тот день. у минхо слишком хорошее настроение, желание поделиться с джисоном последними новостями льется через край, поэтому он собирает мысли в кучу и присаживается, опять же, по привычке, ближе к мальчику, оставляя между ними большую бутылку воды, которую он купил по дороге на учебу, и которую, как и всегда, он берег весь день, прежде чем отправиться к полю. за недели их общения минхо все же приметил для себя маленькие особенности этого чудо-мальчика: тот действительно любил много пить воды, но это неудивительно, потому что в их встречи чаще всего была знойная жара, чем какие-никакие тучки (в те дни джисон был угрюм и почти не разговаривал, постоянно почесывая мягкие вьющиеся локоны, не прикрытые панамой за ненадобностью. минхо благослевлен видеть этого чудо-мальчика во всей его естественности). в моменты, когда голоса и смех многих студентов слишком отчетливо доходил до них, джисон сильно зажмуривал глаза, считая до десяти, а после испуская долгий дрожащий выдох. ли хотел бы сказать ему, что он выбрал слишком жестокий для себя способ привыкания к людям, но он все еще не осмеливался говорить на эту тему, за исключением их первого диалога. и была еще одна черта, очаровывающая старшего больше всего: его непринужденно-сердечное отношение к окружающему миру. да, этот мальчик действительно не очень любил людей и громкие звуки, но он лелеял природу и, как позже выяснилось, животных.       из этого всего слишком быстро вытекал факт, что этот очаровательный парень, джисон, чертовски сильно влияет на минхо, буквально заставляя его сердце биться в разы чаще положенного.       хоть у ли и не было тревожности, он отчетливо ощущал, как сильно нервничал, чуть начни он думать об их возможном совместном будущем. нет, конечно, они уже есть друг у друга, но боязливое чувство, что минхо может потерять его по щелчку пальцев грызло изо дня в день, пока он со скрытой надеждой и трепещущим сердцем спешил к ромашковому полю.       в любом случае, они уже украли друг у друга по поцелую, и минхо надеется, что это действительно что-то да значило для них двоих.       –...слышишь?       он не мог позволить мыслям утащить себя еще глубже, поэтому, глубоко вздохнув, участливо захлопал ресницами и заговорил:       – да-да? я всё сдал, представляешь, свобода! – ли улыбается, потому что это, как он заметил, причина, по которой его собеседник тоже кротко улыбается, расслабляясь.       они завязывают незамысловатую беседу о каких-то событиях в их округе, занимаясь своими делами: минхо, подложив под голову свернутую серую кофту, в которой пришел, смотрел за плавно плывущими по небу белыми облаками, пушистыми-пушистыми, совсем такими, словно сладкая вата, а джисон все так же перебирал длинные стебли ромашек, изредка показывая старшему особо приглянувшиеся его глазу.       их тихие голоса изредка прерывались лишь дуновением ветра, так бессовестно задиравшим на животе легкую рубашку ли, и он клянется, что видел, как несколько раз хан мельком бросал взгляд на открывшийся кусочек его незагорелой кожи. голоса студентов, которые вышли во время обеда на улицу или те, кто просто после занятий решили отдохнуть на ромашковом поле, не сильно пугали сегодня джисона, он, кажется, был более обычного задумчив для того, чтобы обращать на посторонний шум внимание.       – все в порядке? – мычит минхо на грани сна, ибо солнце так приятно пригревает, медленно погружая его в царство морфея.       он чувствует на себе взгляд темных кофейных глаз, но не смотрит в ответ, слишком ленивый для этого сейчас.       – да.       – ты уверен?       – ты никогда не задумывался, что ромашкам может быть одиноко?       вот о чем о чем, а об одиноких ромашках им еще не доводилось вести разговоры.       старший приоткрывает один глаз, встречая на себе чужой внимательный прищур, в котором, кажется, и приглядываться не нужно, чтобы увидеть бесконечные мириады звезд, так просто сверкающих в его глазах.       – их всегда так много, но они все равно не смотрят друг на друга, – грустно шепчет джисон, любовно поглаживая сердцевинку несорванной ромашки.       и минхо вдруг понимает, что младший сравнивает ромашки с людьми – людей тоже много, их так чертовски много на земле, но они все заняты собой и совершенно не обращают внимание на других, на чужую жизнь. на чужую боль.       – они выбрали смотреть на солнце, – хрипло отвечает ли, пытаясь поймать его взгляд снова.       – они вместе, но как бы все равно отдельно друг от друга, – продолжает хан так же шепотом, теперь окидывая все поле беспокойным взглядом.       – но ромашки все равно вместе, они едины тем, что смотрят на солнце. они выбрали смотреть на него. это их жизнь. без солнца они бы не жили.       – мы видим ромашки так по-разному. хотя, возможно, ты прав. они все равно всегда будут рядом, – тише обычного заканчивает джисон, глубоко вздыхая, – но мне так обидно за тех, которым одиноко.       – ты одинокая ромашка? – вырывается из него, хотя он знает, что не должен так давить на него, если джисон все же решил провести параллель между ромашками и людьми.       пушистая макушка резко поворачивается в сторону ли, а ее обладатель непонимающе, совсем по-совиному хлопает глазами.       – я одинокая ромашка?       нет, – хочет сказать минхо, – теперь нет, потому что я буду рядом с тобой.       – может быть, но также возможно, что я просто воплощение ромашки, но не одинокой. ты когда-нибудь задумывался об этом? – он очаровательно наклоняет голову набок, наконец улыбаясь своей сердечной улыбкой, такой, из-за которой его медовые щеки, с родинкой на одной из них, мило надуваются.       – нет, – зачарованно шепчет минхо, приподнимаясь, – нет, никогда. но я не хотел бы, чтобы ты был одинокой ромашкой.       и он надеется, что истинный смысл его слов дошел до этого застенчивого парня, которому он готов подарить весь мир. все ромашки мира.       – мы теперь две одинокие ромашки.       – нет, – вновь мотает головой, – мы вместе, так что уже не одиноки, – серьезно говорит минхо, придвигаясь чуть ближе к любопытным глазам, – ты теперь не одинок, прекрасная ромашка.       целовать джисона было, вероятно, одним из самых любимых занятий ли после трудных занятий или, наоборот, продуктивного дня. а вообще, его настроение никак не зависело от учебы, погоды или чего-то другого. оно просто всегда поднималось тогда, когда он пересекал ступени университета, тогда, когда забегал за угол корпуса и встречал каштановые кудри своими сухими губами на огромном поле ромашек.       по крайней мере, одна ромашка теперь никогда не будет одинокой.