«Пианино»

«Пианино» I could not even imagine that our souls, like notes, would intertwine in a tender symphony. I can't imagine that something can separate us, because we ate one song our souls are intertwined, and our destinies are connected.       Дазай поступил в музыкальную школу не так давно. Он лишь пожимает плечами, если спросить его, почему он решил научиться играть на пианино именно сейчас, в свои 17 лет, в то время как другие ребята поступили сюда лет в 6-7. Дазай и сам удивляется своему внезапному порыву. Ему просто нравится здешняя атмосфера: творческие люди отличаются сами по себе, а здесь они были удивительно особенными, необычными. Словно, переступая порог небольшой музыкальной школы, Осаму попадал в совершенно иной мир, где люди воспитывались и смотрели на все, что их окружает, совершенно иначе. Частично так оно и есть.       Дазаю нравится, что над обычной человеческой речью тут преобладает звучание инструментов и голосов других людей, не знакомых ему. Вдали коридора можно услышать фортепиано, а где-то тут, совсем рядом, несколько ребят играют на гитаре и двое из их компании совмещают это с пением. С другой стороны здания находится аудитория хора: понять это не сложно, ведь пара десятков голосов ребят разного возраста словно сливаются в один, и звучит их общий голос приятно и слаженно. Осаму нравится музыка, нравилась всегда, но только лишь поступив сюда пару недель назад он начал воспринимать и понимать музыку совершенно иначе.       Было ощущение, словно музыка — остров сокровищ, и Дазай только сейчас решил копнуть глубже, находя все больше и больше драгоценностей.       Он глубоко вдыхает, косясь на часы и понимая, что сейчас, через минуту, уже закончатся все занятия и он сможет расслабиться, побыть наедине с обой и просто раствориться в звучании пианино. Эта минута очень скоро прошла, и почти сразу послышалась возня, шум, гомон и топот ног. Ребята выходили из кабинетов, шли к гардеробу, брали свою уличную одежду и, спешно натягивая ее, скрывались за стеклянной дверью, постепенно растворяясь в пейзаже города. Дазай сел на диванчик, наблюдая за суматохой со стороны без особого интереса. Он знать не знает этих людей, но видел их неоднократно       Парню повезло договориться с директрисой на особое расписание специально для него. Иметь возможность приходить, когда ни единого человека, кроме старой вахтëрши, в музыкальной школе нет — то еще удовольствие! Наконец, в гардеробе почти не осталось вещей, последние ребята скрылись из виду и Осаму поднялся с дивана, сладко потягиваясь. Старенькая вахтерша, уже привыкшая за пару недель к их особому ритуалу, кивнула парню и он пошел в темный коридор, ища глазами нужную ему дверь.       Скоро Дазай встал перед этой дверью и, прислушавшись к звукам пианино, улыбнулся, открывая кабинет совсем тихо. Ещё одно нередкое явление в этой школе: Федор Достоевский. Этот парень, уже старшеклассник, частенько задерживался в музыкальной школе до позднего вечера и в связи с этим часто пересекался с Осаму. Обладатель аметистовых очей не окинул нарушителя своего покоя даже косым взглядом, на что Осаму улыбнулся лишь, словно довольный кот, сбрасывая на кресло свой рюкзак и подходя сзади. -Снова ты тут, демон. Я уж надеялся, что побуду один сегодня.       Дазай улыбается и склоняется ниже, обнимая старшеклассника за талию и укладывая голову на плечо. Фëдор старше всего на пару лет, но ведёт себя так, будто ему лет сорок и он успел познать эту жизнь. Это даже мило. Тем не менее, даже объятия не заставляют Достоевского прерваться, он продолжает перебирать своими пальцами по клавишам пианино, сосредоточенно следя за каждым своим действием. Пальцы, непонятно чем убитые, — то ли Фёдор из разгрыз во время полетов в пучинах собственных мыслей, то ли разбитые от долгой игры на инструменте, местами даже кровоточили. Похоже, этому парню пора дарить пластыри. Или намордник, потому что Осаму был уверен, что Федор свои пальцы успешно подгрызает время от времени.       Достоевский раздраженно вздыхает на попытки отвлечь его от игры на инструменте, но Дазаю мало одного лишь недовольного вздоха. Он опускает руки ниже и ловко запускает их под одежду старшего, оглаживает его талию тёплыми ладонями и поднимается к рёбрам, ласково скользя по ним пальчикам. Прижимается грудью к чужой спине, даже чуть нависая и чувствует, как пальцы Федора начинают стучать по клавишам более агрессивно. Он, кажется, злится. Прекрасно. То, что нужно. Осаму касается губами пространства за ушком Феди, целует его чуть ниже и спускается к шее, осыпая ее нарочно краткими влажными поцелуями, которые он тут же опаляет горячим дыханием.       Фёдор вздрагивает и невольно сбивается, не попадая по нужной клавише, но тут же спешит исправить ошибку и продолжить играть. Его упрямству можно позавидовать. Ладошки Дазая в это время уже перебираются выше, ласкают грудь брюнета, а подушечки пальцев как будто случайно касаются сосков. Достоевский тихо мычит от щекотящих приятных касаний и снова сбивается, руки его начинают дрожать, но парень упрямо и гордо продолжает музицировать, стараясь не отвлекаться на шалости своего «дорогого товарища». Этот товарищ, в свою очередь, расплывается в хитрой ухмылке, сжимая меж пальцев сосок Фёдора и заставляет его тем самым выгнуться в спине и покрыться мурашками. Язык Осаму проходится по шее парня, прямо в том же месте, где ощущается пульсация артерии. Совсем рядом… Дазай продолжает, касаясь губами кожи под ушком Феди, томно вздыхает, начиная гладить и щекотать другой сосок Федора одной рукой, а другой скользит от груди до живота и ниже… Тогда уж Достоевский не выдерживает, окончательно сбиваясь и сжимая дрожащие руки в кулаки, жмурится, невольно выдыхая с некоторой взбудораженной интонацией. Поднимается на ноги, тем самым отпихивая и наглого Осаму, и пулей вылетает прочь из класса. Шатен провожает его взглядом, улыбаясь развеселëнно, и теперь сам занимает место за пианино.       Он достает свою тетрадь с нотами и сам сосредотачивается, стараясь припомнить, когда и какие клавиши нужно зажимать. Дазай играет еще не очень хорошо: медленнее, чем нужно, но даже так умудряется время от времени сбиваться. Правда, каждый раз он вновь возвращается к игре на инструменте, умудряясь даже «помогать» себе тихим мычанием мелодии, которую он пытается исполнить. Как ни странно, это и вправду помогает, Дазай сосредотачивается на игре и у него получается все лучше с каждой попыткой. Он растворяется в музыке и кажется даже, словно пространство вокруг исчезает, комнаты, стен, цветов, диванчиков и окошек — ничего этого нет, этого просто не существует. Есть только тетрадь с нотами, клавиатура, пианино и он, Осаму, поглощенный удивительно приятным звучанием. Дазай прислушивается к тому, как пальцы стучат о клавиши, как это забавно сочетается с мелодией и его собственным сердцебиением. Но он, забывшись, снова сбивается. Стены возвращаются, окошко снова слепит своим уличным светом, цветы стоят неподвижно, словно искусственные. Парень вздыхает и снова начинает играть, с самого начала: только так он приучит себя не ошибаться и играть мелодию цельно и правильно. Музыка снова набирает оборот, кажется, у Осаму даже получилось исправить свою изначальную ошибку.       Но он сбивается снова. Опять кладет пальцы на клавиши, устремляет взгляд на строчки с нотами и вдруг ощущает на своих руках чьи-то прохладные ладони. От неожиданности он вздрогнул и обернулся, замечая Фёдора. Дазай мягко улыбается и теперь снова начинает играть. Достоевский же направляет его пальцы, показывая, как нужно их расположить, чтобы не сбиваться. Осаму можно считать самоучкой, но в то же время у него есть свой собственный учитель. Учитель, который появляется и даёт урок только тогда, когда в этом действительно есть необходимость. Дазай начинает играть вместе с Фёдором, и тот, мягко улыбаясь, целует своего ученика в плечо, а затем в шею, вызывая улыбку и на лице Осаму. Музыка закончилась и в помещении воцарилась тишина. -Помнишь, я давал тебе ноты «Старой французской песенки»? Ты учил её? Осаму облизывает губы, чуть обсохшие, и снова опускает пальцы на клавиатуру, начиная играть. Да, учил и да, он помнит её — это и решил продемонстрировать. Фёдор улыбается, присаживаясь рядом и подхватывает мелодию, начинает играть тоже. Это был первый раз, когда Дазай играл с кем-то в четыре руки. Сердце, взволнованное моментом, казалось, решило тоже музицировать, то пропуская удары, то, напротив, заходясь в бешеном ритме, а мысли о музыке, о «старой французской песенке», о Фёдоре, чьи руки сейчас перебирали клавиши совсем рядом, сплелись воедино, будоража каждую клеточку тела. Музыка сливает воедино их совместную атмосферу, соединяет вместе Фёдора и Дазая, будто у них одна душа, одно сердце на двоих. От непонятного волнения в груди по телу обоих проходятся мурашки. Они чувствуют друг друга.       После исполнения песенки парни переглядываются, смотрят друг другу в глаза внимательно, взволнованно. Осаму приближается и мягко касается губ Фёдора своими. Он невольно отстраняется, но Дазай успевает вцепиться рукой в его галстук: повезло, что этому «демону» так нравится носить классическую одежду и, в частности, галстуки. Достоевский укладывает свои руки на плечи парня, а тот, в свою очередь, мягко скользит языком меж губ, проникая внутрь и, на удивление, не встречая сопротивления. Фёдор выдыхает и обвивает руками плечи парня, отвечая на поцелуй. Языки сплетаются, а между телами расстояние сокращается настолько, что даже иголка не смогла бы протиснуться. -Фёдор… — Дазай отстраняется первым и встречается с взглядом Достоевского. -Помолчи, — лицо старшего покрыто румянцем. Теперь он первый тянется навстречу.

***

      Осаму опирается локтем о клавиатуру и инструмент издает неприятно-громкий звук, отчего оба парня чуть жмурятся. Рубашка сползает с плеч, и Дазай, смирившийся, позволяет ей упасть куда-то вниз. Он выгибается под прохладными руками Фёдора, пальцы которых скользят вдоль позвоночника, в то время как губы касаются груди, живота, спускаются ниже… Тёплое дыхание ласкает влажные следы поцелуев, вызывая волну мурашек по всему телу. Осаму почти скулит, поддаваясь навстречу приятным ощущениям. Он зарывается одной рукой в тёмные волосы Фёдора, а другой, не находя опоры, цепляется за инструмент и тот снова издает неприятное созвучие сразу нескольких нот, создавая шум.        Достоевский прерывается и поднимается, тянет младшего за собой и роняет его на диванчик, который как раз кстати находится совсем рядом. Парень обнимает Федю за плечи, прижимает к себе ближе, а тот, в свою очередь, поддается, нависая сверху и теперь «мстит» за недавний инцидент, губами касаясь соска Дазая и обводя торчащую напряженную бусинку языком, выбивая из своей «жертвы» первый стон. Осаму выгибается навстречу губам «демона», пока те касаются его живота и спускаются ниже.       «Вжик» — молния ширинки расстëгнута. Шуршание. Стало понятно — брюки обоих только что упали на пол, не нужные здесь и сейчас. Достоевский замирает, то ли ожидая согласия Дазая, то ли просто любуясь его телом: во всяком случае, Осаму сжимает его плечи и шёпотом просит не останавливаться. Губы Федора растягиваются в дьявольски красивой и довольной ухмылке. Он и сам не намерен сдерживаться: рука соскальзывает с живота парня ниже, касается его паха, сжимает, выбивая новый, протяжный стон, похожий на жалобный, просящий скулёж. Осаму сжимает плечи партнера, на что тот хмурится, понимая, что от ногтей останутся синяки на нежной коже, берет младшего за запястья и заводит их над его головой. Стягивает его трусы, откидывая куда-то в сторону, к брюкам. Проводит пальцами по возбуждённому органу, сжимает его меж пальцев, наблюдая, как Осаму выгибается и стонет, пытаясь высвободить руки и извиваясь. Такой беспомощный. Фёдор улыбается, начиная ласкать член Дазая, подушечками пальцев проходится по всей длине, с упоением наблюдая за его невероятно чувствительной реакцией. Дазай мелко подрагивает, Фёдор, кажется, задумал ещё что-то, но… -Есть одна проблемка… — Достоевский говорит тихо и будто бы вдумчиво, прикусывает губу, чуть притормаживая. Осаму дышит часто, сбивчиво, его мысли путаются из-за смеси ощущений и всё же поднимает взгляд на своего возбужденного мучителя (искусителя?). Он вздыхает глубже, стараясь унять себя. -Там… В рюкзаке…       Вот так просто, без лишних слов и пояснений. Достоевский поднимается и действительно находит недостающих деталей. Бутылёк смазки и презерватив… Очевидно, Дазай подготовился к сегодняшнему вечеру. Или же таскал все это с собой всегда.       Фёдор снова целует Осаму в шею, и тот чувствует, как все тело вздрагивает от столь нежного действия, что-то разгорается изнутри, клокочет, рвется, горит и тянется навстречу старшему, который словно нарочно медлит, дразнит, издевается и над Дазаем, и над собой. Крышечка с щелчком открывается. Смазка стекает по бёдрам и ягодицам Осаму, а сам он мелко дрожит: то ли возбуждение играет свою роль, то ли смазка контрастно холодная с разгорячëнным телом.       Фёдор отставляет бутылёк в сторону и, на удивление, тёплыми пальцами собирает смазку, растирает её меж чужих ягодиц и часть липкой жидкости переносит на пальцах на свой член, шумно вздыхая от нетерпения. Эти же пальцы, скользкие и липкие, снова проходятся между ягодиц Дазая и тот мелко подрагивает, немного волнуясь перед новыми ощущениями.       Наконец, первый палец проникает внутрь. Осаму вздыхает шумно, и этот его вздох переходит в стон. Шатен разводит ноги в стороны, позволяя пальцу пробраться глубже. Фёдор облизывается, начиная двигаться внутри, и Дазай нетерпеливо поддается ему навстречу, выгибаясь и покрываясь волной мурашек. Жарко. Хорошо… -Ну же… Смелей, Ф-Федор~ Осаму улыбается, в его коньячных глазах играют развеселëнные чёртики, скрытые за пеленой возбуждения. Достоевский добавляет второй палец, двигается внутри на манеру ножниц. Третий и финальный палец недолго пробыл в Дазае, после чего пузырек со смазкой снова оказывается в руках Феди. Демон надевает презерватив, обильно поливает смазкой зад парня и свой собственный член, растирает жидкость, и смотрит в хитрые глаза напротив. Дазай облизывается и провоцирующе двигается ближе, говоря: -Что такое? Я уже готов для тебя.       Осаму улыбается и Федор отвечает ему тем же. Как хорошо, что некоторые вопросы не обязательно задавать, чтобы получить ответ. Головка члена упирается в сфинктер, Дазай обхватывает ногами торс Достоевского. Первый толчок и демон оказывается внутри, заставляя партнера выгнуться в спине и протяжно проскулить. Больно и не совсем приятно, но шатен терпит, понимая, что дальше будет лучше.       Движения старшеклассника мягкие и нежные. Он заботливо целует партнëра, отвлекая от неприятных ощущений снизу, и Дазай скоро привыкает, начиная даже поддаваться навстречу. Он мелко дрожит, прижимается. Все его нутро наполняет приятное тепло и он уверен, что Фёдор чувствует сейчас тоже самое. Осаму видит это по фиолетовым глазам, смотрящим на него тепло, даже жарко, и это несомненно смущает, будоражит, заставляет тысячу маленьких бабочек щекотать нутро. Парень никогда не ощущал Достоевского так близко, даже когда обнимал его, когда забирался руками под одежду, дразня и возбуждая в извечно серьёзном лице смущение. Фёдор, в свою очередь, совсем не жалеет, что поддался на внезапное желание поддержать шалости Дазая, а не оттолкнуть его. Он не умеет выражать чувства, но просто поддался этому порыву, не сковывая его внутри себя.       Достоевский не понимает, никогда не понимал, почему при виде Осаму сердце стучит быстрее, почему именно этот человек отзывается волной тёплых эмоций в груди, где обычно царит полный штиль безразличия ко всем вокруг. Непривычный к этому, Федор словно пугался раз за разом и отталкивал парня, а тот, на удивление, только сильнее прижимался, тянулся, видимо, понимая, что однажды эти волны эмоций внутри Достоевского станут такими сильными, что взять их под контроль не удастся. Парни хорошо понимали друг друга с первой встречи, и понимание это росло: забавно, что оба думали, что это просто из-за схожего склада ума. Может, и так, но не только это сыграло свою особую роль… Сейчас внутри парней что-то клокотало, волновалось, бушевало, и этот ураган перерастал в быстрые, но нежные движения, вызывающие у парней стон за стоном, вздох за вздохом, мурашки. Дазай двигается навстречу, прижимается к Феде крепче, стараясь сократить и без того несуществующее расстояние между ними. Хочется вжаться в самую душу дорогого человека. -Ф-Фёдор… Я… -Я тоже.       Оба вздыхают протяжно, в унисон, даже удивляясь внезапной синхронности. Достоевский толкается глубже, и Осаму, выгибаясь, раздвигает ноги шире, ощущая жар внутри себя. Фёдор кончил, толкнулся еще пару раз и вышел. Дазай вздохнул, ëрзая, и потянулся рукой вниз, но демон перехватил ее, отводя в сторону, и сам взял член партнера, лаская его сперва одними лишь пальцами, а затем обхватывая и двигая рукой. Шатен мелко дрожит и цепляется за диван, однако его пальцы беспощадно соскальзывают. Тогда и он изливается, пачкая своим семенем чужую ладонь. Оба часто дышат, прижимаются друг к другу, разгорячëнные и уставшие. Нужно передохнуть хотя бы пару минут, потом подняться и одеться, сбегать до уборной… Но всë потом.       Сейчас хочется просто прижаться друг к другу крепче, ощущать тепло и не думать ни о чем, что могло бы разорвать воцарившуюся идиллию.