Просветление

Сынмин не был типичным для этого священного места монахом. Нет, он соблюдал обеты, посты, жил по всем законам Божьим и мог часами читать про себя молитвы, но было в нём нечто такое, что заставляло многих прихожан сторониться, избегать его, особенно после того, как он посмотрит в их сторону. Постоянно мрачный, со сведёнными на лбу бровями, которые оттеняли его довольно привлекательное лицо, он выглядел так, будто внутри него затаилось и пряталось нечто дьявольское, то, что он пытался подавить в себе через чтение молитв и соблюдение обетов. Обосновавшись в безлюдном саду за храмом, Сынмин проводил многие часы за медитацией, и обычно ему там никто не мешал, ибо выдержать его ледяной, как струи водопада, стекающие вниз по скале в нескольких метрах от него, взгляд, которым он испепелял того, кто осмеливался его потревожить, было сложнейшим испытанием. Но если ему дать закончить тренировку духа, не прерывать, не отвлекать на дела церковные и мирские, то можно было видеть его недолгое преображение в свободного от тягот и душевных терзаний священнослужителя. Журчание воды отключало молодого монаха от внешнего мира, и в лучшие дни он переживал в этом месте подлинный катарсис, который на несколько часов успокаивал бушующее торнадо, порождённое тёмными мыслями в его голове. В такие моменты лоб Сынмина разглаживался, лицо светлело, пока внезапный голос постороннего человека, или шум чьего-то автомобиля за оградой, не возвращали его сознание обратно, не позволяя ему достигнуть наивысшей, желаемой точки расслабленности. И сегодняшний день не был исключением. На этот раз его отвлекли голоса двух девушек: — Смотри, какие камелии! — О, они прекрасны! Сфотографируй меня на их фоне! Почти мгновенно Сынмин оказался рядом с проникнувшими на закрытую от посторонних территорию монастыря. — Здесь нельзя фотографировать. Немедленно покиньте это место! Его громкий строгий голос мог заставить содрогнуться кого угодно, но не их. — Какой грубый монах, — обиженно произнесла та, которая держала в руках фотоаппарат, но, встретившись с пугающим взглядом Сынмина, замахала руками: — Да-да, всё! Мы уходим! Схватив за ладонь, она потащила за собой подругу, которая кинула на Сынмина беглый взгляд, такой взгляд, в котором можно было прочесть неожиданное восхищение, удивление и… просьбу… Но просьбу, о чём? Да, Сынмин уже видел эту девушку. Она была одной из прихожанок, которая исправно приходила с родителями на воскресную литургию. Он помнил почти каждого постоянного посетителя и одинаково недолюбливал всех, считая их грешниками, которые наивно полагают, что одно посещение храма в неделю очистит их перед Богом. Глупцы! Но эта прихожанка отличалась от других. Её звали Черён, и ей было не больше двадцати. Она приходила в церковь равнодушная и молилась без особого энтузиазма. Было заметно, что она не пыталась очиститься, да и от веры была далека, но послушно следовала за родителями и делала то, что они говорят. Дура! Теперь к греху неверия легкомысленной девицы прибавилось и проникновение на запретную территорию. Сынмин провёл её с подругой испепеляющим взглядом, а после, когда они исчезли за живой зелёной изгородью, отвернулся и ушёл готовиться к вечерней службе. Судьба вновь их столкнула спустя несколько дней в кабинке для исповедания, где Сынмин исполнял свои обязанности. Он сразу узнал её по голосу и мысленно проворчал на это, недовольный таким стечением обстоятельств. Милая прихожанка пришла исповедаться, но тема её исповеди была не совсем такой, которую от неё ожидал услышать Сынмин. Черён рассказала про тот случай, когда она проникла на территорию монастыря с подругой, но раскаивалась она не в этом деянии, а в том, что хотела увидеть одинокого красивого темноволосого парня в саду, в которого безнадёжно влюблена уже долгое время. Ну это надо же! Или она издевается?! Сынмин слушал девушку, забыв разбавлять её речь успокоительными библейскими цитатами и заученными метафорами, которые были призваны утешать или воодушевлять того, кто в этом нуждался. Единственное, чего он желал, так это выгнать её за двери храма и запретить возвращаться. — Что мне делать? Как избавиться от чувства к нему? — спрашивала Черён. А будто он знал? — Молитесь, и Бог вам поможет, — отвечал он, а голос его уже начинал нервно вздрагивать от раздражения. Когда девушка вышла из кабинки, Сынмин тоже покинул её, на ходу срывая с себя рясу, которая его душила и заставляла обильно потеть. Бесит! Бесит всё это! Перевестись бы куда-нибудь подальше, где нет прихожан, где можно тихо нести свой обет до конца срока испытания, где не будет нытья и признаний раздражающих грешников. Очередной обряд чтения молитв успокоил разгорячённого парня. Уже не казалось таким оскорбительным и признание той девушки. Он даже слегка жалел её. Такая красивая и совсем глупая. Стало вдруг интересно, чем она занимается. С виду — студентка, но поблизости есть лишь школы. Колледжи и университеты в их небольшом городке отсутствовали. Слишком много мыслей о ней, с чего это вдруг он задумался про всё это? Будь он обычным безмозглым последователем веры, свалил бы всё на происки дьявола и пытался бы защитить себя молитвами от греха да искушения. Но Сынмин знал, дьявол тут не при чём. Его веру не испытывают — это испытание для его духа, того самого, который он пытался закалить в этом месте, совершая в идеале каждый обряд, следуя всем постам и соблюдая все божеские законы. Переступить невидимую черту, прегрешить хотя бы в малом, чем занимался каждый, кто служил в храме — для него было саморазрушительно, самоубийственно. Потому он взял себя в руки, подавил на корню неправильные мысли и изгнал из своей головы образ глупой девчонки. И всё-таки он хотел её увидеть на воскресной мессе. Нестерпимо жгло желание заглянуть ей в глаза, заставить смутиться, покраснеть. Он оправдывал себя тем, что тем самым испытает крепость её духа и увидит, как она пытается собой владеть. Если не сможет противостоять соблазну, значит — она слаба. А слабые люди для него всегда находились в самом низу иерархической системы общества. Слаба, значит недостойна. Значит его презрение оправдано. Значит он может поставить запрет на посещение этого места, пока она не признает власть закона Божьего и не начнёт жить праведно, как и полагается истинно верующему. И вот в нужный день Сынмин выходит вместе с другими монахами в зал и движется в центр между рядов в обычном шествии перед службой. Он видит её голову с собранным на затылке хвостом, который она делает для посещения церкви. Черён слегка оборачивается, наверно чувствует его, потому что тело её на долю секунды замирает и вздрагивает. Сынмин проходит мимо, а её ладони уже подскочили к груди, видно в попытке сдержать рвущееся в агонии слепой страсти сердце. Слабачка! Он так и знал! Пряча презрительный взгляд за полуприспущенными веками, он в последний раз смотрит на Черён, как вдруг замечает на её лице слёзы. Она едва сдерживается, чтобы не заплакать навзрыд, а он-то думал, что она не может совладать с собой из-за его присутствия! Её реакция и вид вносит хаос в логический, стройный, рутинный ход мыслей Сынмина, но молитвы спасают, отвлекают от размышлений о ней. И всё же в конце службы он ищет Черён взглядом, а она, уже улыбаясь, вместе с отцом беседует со священником, а после уходит, даже не посмотрев в его сторону. Лёгкое беспокойство ведёт Сынмина к пресвитеру. Он интересуется у него, что нужно было этим прихожанам и узнаёт, что они заказывали свадебную церемонию для Черён через месяц. Вот как! Совершенно неожиданное известие! Но эти слёзы в начале службы, и эта улыбка в конце — что всё это значит? Она хочет замуж или нет? Снова поймав себя на мысли, что думает слишком много об этой девушке, Сынмин уходит в сад. Но, не глядя на гармонию и покой вокруг, молитвы не приносят ему ожидаемого результата. Недовольно поднявшись на ноги спустя два часа, он уходит в свою комнату и пишет на бумаге: "Завтра, после обеда, возле камелий. Жду". Эту записку в следующее воскресенье он передаст ей, а пока будет изнурять своё тело и дух однообразными и длинными тренировками. По окончанию воскресной службы он встречает её в толпе выходящих и просовывает ей в руку записку, пристально глядя в большие, блестящие глаза. Щёки девушки розовеют, потом багровеют, но она уходит, не проронив ни слова. Вечером, глядя сквозь стекло на чернеющее небо, лёжа в своей постели, Сынмин понимает, что сердце его бьётся неспокойно. Он пытается не думать о завтрашнем дне и о том, придёт ли она в условное место, но это становится серьёзным испытанием, которое разрывает его изнутри и лишает сна до самого утра, заставляя его воспалённый разум метаться между повторами молитв, чтением Библии и вырывающими из этих, призванных успокоить дух, занятий, навязчивыми мыслями о ней. "И всё равно, я выдержу это!" — говорит он сам себе. Именно потому он и назначал встречу Черён — чтобы показать себе, что тренировки принесли плоды, что он силён духом, что возвышается над низкими желаниями и потребностями, не склоняется перед ними, не падает ниц, потому что стало тяжело в паху, что он лучше большинства, лучше всех, единственный в своём роде, достойный быть истинным посредником между Богом и грешным миром. Один раз, одна встреча, чтобы доказать, что он способен себя контролировать, способен смотреть ей в глаза без вожделения, не взирая на развратные мысли, бомбардирующие его мозг сценами из неприличных, аморальных и просто вульгарных произведений, делающими его героем протагонистом, а Черён — главной злодейкой, которая смогла его искусить, совратила, растоптав, уничтожив волю, которую он сам сдал ей без боя. Когда раздражение к ней сменилось влечением? Сынмин не понимал. И вот он сразу после обеда стоит у куста камелий и ждёт её, в напряжении стиснув зубы, сомкнув до боли пальцы, высматривает её пронизывающим взглядом из-подо лба. Придёт ли она? Что он ей скажет? Что она скажет в ответ? По дорожке, уложенной декоративным камнем, кто-то быстро спешит в его сторону. Сынмин замирает, поворачивается, ждёт. За углом храма шаги затихают, замирают, и лишь спустя четверть минуты показывается она, Черён, с волосами собранными в хвост как для мессы, в невзрачном платье до колена, смущённая и одновременно смелая. — Кто он? Твой жених, — спрашивает Сынмин, когда девушка подходит на расстояние в пару метров от него. Она вскидывает на него слегка испуганные и удивлённые глаза и отвечает негромко. — Друг детства. — Но ты его не любишь! Да, он не спрашивает, он уверен в этом. — Люб… лю, — запнувшись, произносит Черён. — Обманывая священнослужителя — ты совершаешь большой грех! — предупреждает, угрожает Сынмин, глядя на девушку ледяным взглядом сверху вниз. Она нервно хихикает, опустив глаза в пол. — Вы тоже совершаете грех… — О чём ты говоришь! — его взгляд заполнен искренним удивлением, потом сменяется недоверием, и в конце застывает огнемечущим негодованием. — Прекращение молитвы — уже грех. Я не слышу, чтобы вы продолжали молиться, как до моего прихода, — смиренно опустив глаза, но словно насмехаясь, говорит дерзкая девчонка. Брови Сынмина снова сходятся в крупной, тяжёлой складке над переносицей. — Как ты смеешь говорить таким тоном, дьявольское создание? Отсутствие веры внутри тебя не избавляет тебя от ответа перед небесами! — Вы тоже не особо верите… И всё же служите здесь, — не уступает до глупости бесстрашная Черён. Звук пощёчины поглощается шумом водопада. Девушка смотрит изумлённым взглядом на Сынмина, приложив ладонь к своей пылающей щеке, и молчаливо спрашивает: "Как вы посмели?!".

***

Сынмин растерялся. Он также не понимал, как он мог поднять руку на другого человека, на девушку, простую прихожанку! Если бы его разум был чист от чувств и эмоций, этого бы не произошло. Но напряжение внутри него достигло такого предела, что он просто обязан был что-то сделать… И он сделал. Ноги стали ватными и перед глазами на несколько секунд всё поплыло. Этот проступок полностью зачёркивал всю работу над собой, все эти долгие годы тренировок и умышленного лишения. Он думал, что достиг совершенства во многом, что управлял, владел своим телом и почти взял под контроль чувства, но эта дерзкая девчонка разом обнулила его достижения, обесценила его тяжкий путь к просветлению, его борьбу с демонами внутри себя. Разочарование как острие ножниц разрезало одну за другой внезапно отрухлевшие цепи ограничений, в которые он сам себя заковал. И с каждой сброшенной оковой, ему становилось пугающе легче, до безумия свободней. Ноги снова обрели почву под собой. Но Сынмин уже не пытался себя контролировать. Он сдерживался лишь в том, за что ещё цеплялся его разум, не за божественное, а рациональное, но с каждой секундой таких вариантов становилось всё меньше и меньше, ибо рациональное и безумное идут разными путями. Схватив Черён за руку, он толкнул её в кусты. Он слышал, как ломаются под её спиной ветки, как тихий вскрик срывается с её губ, и как быстро, почти истерично, пробивается её дыхание через приоткрытый рот. И вот он лежит на ней, смотрит в её глаза, большие от шока и влажные от ожидания. Весь её вид, все эти выражения на лице, заставляют его разум погружаться дальше во тьму, из которой можно выбраться только продвигаясь вперёд. А что ему теперь терять? Минуту назад он уже потерял всё. Теперь пришло время расплаты. Её расплаты. Рука Сынмина раздвигает её ноги и задирает одну вверх. Черён отворачивает голову, пытаясь скрыть, пробивающееся через обиду и укор, желание. Но он, схватив её за подбородок второй рукой, возвращает её лицо на место, желая видеть все её мучения. Может она начнёт его умолять остановиться, или испугается и будет дрожать, а может застынет, оцепенеет, в ужасе ожидая последующей пытки? О, как он ждал этих эмоций! Они, наверно, были единственным способом его остановить. Дать ему негатив, переполнить чашу его недоношенных и незрелых чувств, выплеснуться, освободиться через голос, крик, не тронув её, не перешагнув границу и не чувствуя за своей спиной тяжёлое движение воздуха от захлопнувшейся двери, разделяющей мир прощённых и мир осквернённых. Но на лице Черён не было нужных эмоций. Мучительное ожидание, которое прорисовывалась даже через закрытые глаза и складки на лбу, не могло служить рычагом, опускающим клетку на монстра в монашеском одеянии. Не сдерживаемый ею, отпущенный собой, Сынмин двинулся дальше. Он просунул свою руку выше, грубо прорываясь между своим телом и её бёдрами. Черён отозвалась на это дрожью. Вот стерва! Даже сейчас совращала его, почти ничего не делая! — Ну же! Останови меня! Так и будешь лежать с видом мученицы? — воскликнул он, всё ещё надеясь на чудо. Черён молчала. Его рука уже пробралась под тонкую ткань нижнего белья и нащупала горячий, влажный островок удовольствия, такой притягательный, что пальцы Сынмина неосознанно сжали его, заставив девушку простонать то ли от боли, то ли от наслаждения. Правда, звуки, срывавшиеся с её губ были больше похожи на мычание и прерванные вздохи, которые резонировали с каждым грубым движением пальцев Сынмина. Он смотрел на её лицо, не думая о том, что делает там внизу, практически раздирая её, словно хищник, который, истязав её, убьёт, но Черён… она не издала ни одного громкого звука. И вдруг он понял, что лицо её больше не перекошено от обиды. На нём отчётливо пробивалось наслаждение, такое очевидное, откровенное что ему хотелось торжественно засмеяться. Ведь он довёл её до унижения, раскрыл её тайный замысел, вырвал наружу и обратил против неё её же оружие. Но его триумф внезапно прервался её мольбой: — Пожалуйста, ещё! Ещё! Сильнее!!! Она практически кричала, но шёпотом, не контролируя себя, мечтая сорвать яркий приближающийся оргазм, который он мог уже во всей красе видеть на её лице. Вот сейчас бы самое время прерваться, оставить её здесь неудовлетворенной в последней попытке свершить правосудие, но пальцы как заведённый механизм, набравший обороты бур, продолжали двигаться в её горящем, влажном источнике, пробиваясь всё дальше и глубже, а Сынмин не мог остановиться. Кажется он тоже дошёл до предела. Тело свалила слабость, приятная нега, где-то в венах и артериях пульсировала бешено гонимая сердцем кровь. Всё мирское, земное, да и душевное стало вдруг совсем незначительным, неважным. Вот оно, то состояние, к которому он стремился. Просветление. Без десятилетий медитаций, достижимое за несколько минут унизительных фрикций. Не потому ли оно запрещено давшим обет, так как слишком легкодоступно. Не потому ли их учат противостоять соблазну, потому что добытое без труда достижение превращается обесцененную прихоть, которой можно злоупотреблять и пренебрегать, зная, что следующее посещение святого места очистит душу, помещённую в сосуд осквернённой и грязной плоти. Но эта истина не открылась Сынмину. Он был далёк от осознанного сёрфинга по бесконечному потоку мыслительного потока погасшего на несколько минут разума. Приятная слабость уводила его всё дальше из этого мира, куда-то, где хотелось остаться навсегда… В рай? Он не верил в него… Но в любом случае, куда бы он не ушёл, это было самое лучшее место во всей Вселенной, в котором он вдруг возлюбил род человеческий и пожелал ему искреннего исцеления... А Черён? Что Черён? Она обнимала своего истязателя, смотрела большими глазами в небо, и на освобождённом от эмоций её лице не было ничего, кроме высохших грязных следов потёкшей туши.