Враг мой - дневной свет

21. В день, когда хоронили Егора, пришла зима. Димка стоял у окна, кутаясь в связанный матерью плед, и мрачно смотрел, как выводят из соседского дома еле держащуюся на ногах Карину, и бережно ведут к одной из припаркованных у забора машин. Черное пальто, видно, совсем не грело ее, черный платок то и дело сползал с гладких волос, и снег с ветром тут же набрасывались на нее, крутя, издеваясь, пронизывая первым ноябрьским морозом. Его красивая мама с непокорными вьющимися волосами, в светло-синем с мехом пальто, казалась неуместно праздничной на фоне всеобщего умирании, и природы, и детей. Соседи стояли серой, припорошенной метелью, стеной, о чем-то переговариваясь, склоняя друг к другу головы. Лица были изумлены и печальны. Перед уходом мать обронила фразу, которая до сих пор зудела в его мозгу: - Когда умирают дети – это страшно и удивительно; это отнимает силы и надежду. Он хотел объяснить ей, что дети сами по своей воле не умирают. Что человек с пеленок уже или кому-то нужен, или его приход в этот мир неуместен, и нужно найти в себе силы и понять, что рано или поздно с каждым неугодным случится то же, что с Егором. То, что мать приняла за полное выздоровление, было мрачным удовлетворением собой, и своей ролью в этом сложном, коварном мире. Знать, что ты велик и способен вершить судьбы – это настоящее счастье. А чувствовать себя больным, ненужным или печальным в то время, когда по твоей воле сто человек рыдают и взывают к Богу, глупо и странно. Сегодня он ощущал себя совсем здоровым, и, захоти, вышел бы на улицу прямо к этой замерзшей от горя толпе. Людям всего не объяснить. Люди всегда думают, что они самые умные, и все про всех знают. Некоторые объяснения принимаются, но большинство просто выслушиваются с вежливой миной, а потом, за глаза, искажаются до неузнаваемости и портят все впечатление. Это он узнал сам, смотря фильмы и читая книги. Его мама – простой человек с теми же глупостями в голове, и с той же манией величия. Удивительно, какой, оказывается, этот человеческий мир равнодушный. Всем лень чуточку напрячь мозги и постичь, наконец, друг друга, научиться видеть и слышать то, что скрыто, научиться делать правильные выводы. Мама знала его четырнадцать лет, говорила с ним, боялась за него, перечитала кучу разной медицинской литературы, чтобы лучше понять его состояние, и не сумела приблизиться к нему хотя бы на полшага. Почему? Может, она глупа? Ведь, будь она умной, стала бы она влюбляться в несчастного Егорку, или, к примеру, слушать жуткую музыку мадам Илиги?! Не далее, как вчера, он слышал, как она с сожалением сетовала кому-то по телефону, что не может пойти на концерт прибывающей в их город «звезды». С ума сойти: Жаровская решила посетить родные пенаты, чтобы потом с пафосом рассуждать о любви к березкам и снежным долинам, где прошло ее светлое детство, а журналисты или ведущие ток-шоу будут умильно улыбаться и спрашивать, уж не в березках ли черпает она свое очарование и талант. Дима выругался, как всегда бывало при воспоминании о Жаровской, и ее, с позволения сказать, музыке. Хорошо еще, что у мамы хватило мозгов не покупать билет заранее, а то они с Кариной здорово бы повеселились сегодня вечером, отмечая смерть Егора. Да, мама его разочаровала. Но ничего, пока она остается с ним. Случай с Егором отрезвит ее и заставит вернуться к прежней осмотрительности и покорности. Через несколько часов, когда Дима задремал над очередным творением Э. По, мать вернулась домой и поднялась в спальню к сыну. - Дим, спишь, что ли? – негромко спросила она, просовывая в дверь сначала поднос с блинами и вареньем, а уж потом заглядывая сама. Ее глаза были накрашены, аккуратно лежали челка и локоны, нос не покраснел, щеки не отекли. Неужели она не рыдала в три ручья, а просто посочувствовала подруге и привезла ее домой, чтобы скорее покончить с похоронным настроением. - Входи, ма, я что-то отключился, - он мгновенно собрался и прогнал остатки сна,- как там? - А-а, как там может быть?! Двигай стол, чаю попьем, я замерзла, как бобик. Он улыбнулся, и, убрав со стола книги, набросил на него маленькую скатерку, и потащил за углы к креслу. - Ставь, ма, а то тяжело держать. - Ничего, что я так ворвалась? – Галина села на удобный маленький стул с витыми ножками и начала разливать чай по чашкам. - Хорошо, что пришла, - он с удовольствием обмакнул свернутый блинчик в черничное варенье, - а то я уж подумал, закроешься в спальне и плакать будешь. Она разглядывала его с отстраненностью химика, проводящего опыт, и как заклинание повторяла про себя слова Анатолия, сказанные ей только перед ее отъездом с кладбища: «Помни, Галюша, Димка может быть в этом замешан! От вируса так не умирают!» Она ехала домой по заснеженной трассе, кусала губы и проклинала день, когда решила оставить ребенка. Хоть и гнала она всю жизнь от себя слова матери о возможном уродстве будущего малыша, против истины воевать становилось все трудней и трудней. - Что мне делать? – спросила она у Анатолия. – Я ведь еду домой, а там он. Вдруг он ничего об этом не знает? Мало ему душевных травм, так еще я наброшусь на него с обвинениями. - Ты, что, совсем с ума сошла?! – воскликнул он и тут же, оглядываясь, повел ее за руку подальше от толпы. – Галя? Какие еще обвинения?! Он же тебя в собственной постели придушит, если мои подозрения верны! Милая, ты должна включить весь свой актерский талант, весь природный такт и, несмотря ни на что, всю любовь к Димке. Пей с ним чай, смотри с ним кино, говори с ним, ври, все, что в голову взбредет, только молчи о Егорке. Боже тебя упаси начать сожалеть о нем в присутствии сына! Ты слышишь меня? – он обнял ее за плечи и заглянул в глаза. – Понимаешь? Она обхватила его руки – теплые и сильные - своими, застывшими даже в варежках, руками и кивнула. - Скоро все разрешится,- продолжал Анатолий, напряженно вглядываясь в ее бледное лицо.- Мы назначим какую-нибудь экспертизу, осмотрим Димку, поспрашиваем. Его улучшение нам на руку. Пусть пока он ни о чем не подозревает, а твоя задача – усыпить его бдительность. И слушай все, что он сочтет нужным тебе рассказать. У него, кажется, выявилась маниакальная зависимость от убийств… - Почему убийств?! – с ужасом переспросила Галина, гипнотизируя его взглядом. - Я порассуждал на досуге, полистал медкарты подобных больных, и пришел к неутешительным выводам. - Например? – в голосе ее явно зазвучала злость. - Не сердись. Врачу иногда необходимо быть жестоким. Итак, я пришел к выводу, что Дима вполне мог убить Юлю – вашу соседку. - Еще чего! – она вырвалась из его объятий. – Ты совсем уже, что ли?! Он из дома не выходит, у тебя амнезия, что ли?! Будешь еще моего сына в преступники записывать Айболит несчастный! – он мягко поймал ее за локоть. - Я стану несчастным, если ты меня не выслушаешь. Я уже как-то говорил тебе, что Диму не вылечить, помнишь? – ему необходимо было втянуть ее в разговор. Если он этого не сделает, последствия можно будет только представить, а, в худшем случае, увидеть по телевизору в криминальной хронике. - Помню! – огрызнулась Галина. – Тебе обязательно мне это напоминать?! - Тогда ты помнишь и то, что я предлагал адаптировать его к нормальной жизни…, - реакции не последовало, и он на свой страх и риск продолжил: - так вот, я считаю, что и это тоже невозможно, и не было возможно уже тогда. Это не врачебная ошибка – это отсроченный диагноз. - Очень удобно! – всхлипнула она. – Чего ты добиваешься, чтоб я признала, что мой сын – псих, маньяк-убийца?! - Да, - твердо, не повышая голоса, сказал он и снова обнял ее за плечи. - И Егора он убил? – скривив похолодевшие губы в издевательской улыбке, спросила Галина. У нее не укладывалось в голове, как вообще можно поднимать подобную тему без соответствующего расследования, и всего прочего. И вообще, ее трясло при мысли, что любимый мужчина вдруг спятил и взялся делать какие-то безумные выводы. Анатолий молча смотрел на нее, и во взгляде его светилась любовь пополам со страхом. Только благодаря этой неподходящей смеси чувств, Галина поддалась его воле и сникла, почти готовая принять любую правду. – Егора…мог он убить Егора? – повторила она вопрос, и больше не нашла в себе сил для иронии. - Не знаю, - также твердо ответил он. – Понятия не имею. Я хочу лишь одного, чтобы ты была осторожна, внимательна, и готова ко всему, даже самому страшному. Давай перестрахуемся, а потом начнем все заново. Ты не против? - Это какой-то кошмар, - проговорила она, рассеянно глядя по сторонам. – Мне нужно подумать, привыкнуть хоть как-то к мысли, что я родила убийцу. - Родила ты нормального пацана, а в убийцу там, или просто в социопата его превратила болезнь. И никакая медицина не смогла бы тебе помочь. Два-три теста, сделанные после нападения на торговца простынями, никого бы не убедили. Самое большее, назначили бы уколы успокоительного, и превратили бы сорванца в растение. Ты тут не причем. Но и Егор был не причем, и другие важные для тебя люди – тоже. Вот о ком ты должна побеспокоиться, и вот, почему я весь холодею при мысли, что ты задашь все вопросы Димке в лоб. Поостерегись пока, пока я не выработаю нужную стратегию, и потом мы вместе решим проблему, раз и навсегда. Ты же видишь, что откладывать некуда? - Значит, психушка? - Боюсь, это не исключено. Постарайся понять. - Постараюсь. Он обнял ее еще крепче и ласково поворошил подбородком ее туго завитые волосы. - Поезжай домой, сыграй пару спектаклей и выспись хорошенько. Потом мысли станут стройнее, кошмар подзабудется. Ты только не проговорись, и верь мне. - Так тяжело, Толя, - тихонько проскулила она, прижимаясь щекой к воротнику его дубленки, - мне так тяжело, и Каринка со мной теперь общаться перестанет! Что я за человек такой… - Тихо. Истерик нам только не хватало! Не думай пока о второстепенных вопросах, реши главные. Постепенно она успокоилась. Решив не ехать в кафе, где проводились поминки, Галина обняла Карину и села в свой автомобиль, полная решимости последовать советам Анатолия. Ее любовь переросла в крепкое, сильное чувство, и преодолела все сомнения. Скажи Галине кто другой то, что ей довелось выслушать от Анатолия, она просто послала бы придурка к черту. С любимым мужчиной выходило иначе. До дома – час езды; она успокоится окончательно, да еще успеет придумать план действий. Посреди трассы она съехала на обочину и принялась приводить себя в порядок: попудрилась, подкрасила ресницы, расчесала волосы, подвив пряди прямо с помощью пальцев. Потом она заехала в кафе и заказала десяток свежих блинчиков, попросив упаковать их стопочкой в фольгу. Блинчики больше напоминали оладьи, но ее это не смутило: Димка глотал любую стряпню, не вдаваясь в тонкости. Сына она знала все-таки не так плохо, как сама уже начинала опасаться. Разговор завязался дружеский, даже веселый. Ей почему-то не стоило больших усилий швыркать чаем и посмеиваться над Димкиными шутками. Тревога ее почти рассеялась, наверное, оттого, что она просто сумела запретить себе думать о сыне, как об убийце. В компании преступника тяжело просто находиться, а уж чаи с ним гонять, и вовсе развлечение экстремальное. Но это с обычным преступником, а Димка…В конце концов, он - ее сын, а что будет дальше, докажут его вину, или нет – покажет время.