Сладкий запах свежести
2 мая 2023 г., 20:38
Your Name – Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer
Чонгук чувствует, как его слегка встряхивает, а по левую сторону слышится недовольное, приглушенное цоканье. Тепло. Июльский суховатый воздух просачивается через приоткрытые окна салона, своевольно и беспрепятственно пробирается под тонкую ткань дорогостоящей одежды, приятно охлаждает разгоряченную на солнце смугловатую кожу, небрежно играется с жесткими черный прядями, игриво щекочет нос. Парень нехотя размыкает заспанные веки, лениво моргает, приводя себя в чувство. Смазанными отрывками перед глазами мелькает негустой лес, который плавно ускользает из виду и остается позади; или, скорее, внизу. Кажется, они с Минджи преодолели половину пути – Золотая гора (хотя сложно ее таковой назвать) достигнута, осталось лишь обогнуть склон и проехать оставшуюся сотню километров. — Гребаные дыры, — теперь женский, приятный слуху голос звучит гораздо четче, но Чонгук предпочел бы заглушить его музыкой или, что более привычно, бесцветным сном, — Звиняй, — бледно-розовая рука мягко приземляется на юношеское обнаженное колено и медленно скользит до бедра, ненадолго задержавшись, после чего плавно возвращается на руль. Чонгук и бровью не повел. Вид за окном куда лучше, — Другой дороги нет. Я бы могла, конечно… Дальше парень не слушает. Он терпеливо вдыхает побольше воздуха, неторопливо выдыхает. Мысленно радуясь, что водитель сейчас занят дорогой, он отрывает еще застеленный пеленой взгляд от окна, за которым деревья стремительно редеют, и направляет его на Минджи, сладко улыбаясь: — Ничего. Девушка тут же прекращает ненужный лепет на полуслове, коротко усмехается и все же выдает притворно-виноватое: — Ты же спал… Спал. И не до конца проснулся. От бесконечно тянущегося сна. Быть может, кошмара? Чонгуку всего семнадцать. А его жизнь – пытка. Последние четыре года будто стали добивающим ударом. И эти четыре года он провел с Минджи. Оставшись сиротой и не имея за душой ни гроша, Чон раздумывал над идеей самолично заявиться на порог детдома, пускай в его городишке найти хоть одно достойное учреждение представлялось непосильной задачей. Его ждала жизнь, возможно, похуже той, что предлагала ему улица. Но не успело дитя сделать выбор, как его пригрела девчушка с ссадинами на костяшках, хищной улыбкой и голодным до крови взглядом. Встреча до нелепого проста: подросток на найденные тысячи вон купил себе съестного впервые за пару дней кочевания, однако тут же нарвался на группировку, как ему тогда подумалось, бандитов, которые в перерыве решили поглумиться над мальчишкой и отобрали единственное у него имеющееся. Но ведь Чонгуку было тринадцать, он не был глуп и не был слаб. Его жизнь не была сказкой, ему пришлось научиться паре приемов, чтобы не сгнить на полу узкой квартирки, так что дать отпор расслабившимся мужикам не составило большого труда – он бывал в потасовках похуже. Увы, справиться ему не удалось, – роль сыграло недоедание, – и он пал на колени, будто ожидая смертного приговора. Тогда-то и появилась Минджи. Властная, грозная, до жути возбужденная. Она схватила ребенка за воротник порядком испачкавшейся кофты и с азартом принялась рассматривать чужое побитое лицо, не переставая улыбаться. Дочь представителя строительного бизнеса. Говорят, без кулаков там делу не быть. «Я выращу из тебя воина», — сказала она когда-то. Чонгук не мог не поверить. Ему ничего больше не оставалось. Минджи ловко убедила его в том, что в стенах местного детдома из Чонгука выбьют всю душу, сделают марионетку – если не старшие дети, фактически доминирующие над процессами учреждения, то усыновившие его «извращены». А район не даст ничего стоящего, только отберет. Подросток не рассматривал идею перебраться в новый город. Зря, наверное. Ведь по итогу парень все же стал марионеткой. Слугой. Пассией. Средством. Зовите как угодно, и все это будет синонимом к человеку, носящему имя «Чон Чонгук». Имя, которое ему отныне не принадлежит. Как тогда, так и сейчас, русые волосы Минджи, всегда заплетенные в конский хвост, достигают поясницы. В томных карих глазах по-прежнему плещется жажда власти, мозолистые руки, некогда набивавшие лица нон-стоп, все так же украшают громоздкие кольца, а порой и кастеты. Искусно сложенное спортивное тело с ярко выраженной талией. Красивое, почти нетронутое хирургией и косметикой лицо ничем не выделяется, разве что расшибленная бровь придает некую уникальность. Но эти детали тяжело заметить, если не присматриваться. А Чонгуку приходилось. Он никогда бы не подумал, что ляжет под девушку, послушно раздвигая ноги по чужой указке. Это постыднее, чем потакать мужчине. А уж поверьте, Чонгуку приходилось терпеть и такое. — Надо бы перекусить. Ты голоден? — Минджи легким движением головы поворачивается к парню, кидает взгляд на мальчишечьи губы и расплывается в довольной улыбке. Чон не торопится отвечать. Для него иллюзия выбора давно стала прозрачной, как вода в роднике; видимой насквозь. Его мнение, на самом-то деле, мало кого волнует. И хорошо, что сейчас дело касается обычной еды, — Что бы ты хотел? Как обычно корн-дог? Минджи возвращает внимание на дорогу, ловко сбавляя скорость на ручнике. Чонгук в это время не отвлекается от своего весьма занимательного дела – любования красотой извне – и только выдыхает еле различимое «ага». «Как обычно корн-дог». Чонгук знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. Он читает Минджи, как открытую книгу. Корн-доги ему давно не нравятся. Он не раз об этом говорил. Есть ли смысл говорить снова? Конечно нет. Так что он молчит и теперь. Молчит и о том, что когда в его зад заталкивают гребаную силиконовую хрень, ему это ни черта не нравится. Как и то, что целуют, прикусывая губу, буквально впиваясь клыками. Или то, как по-собственнически оглаживают бедра или плечи, укладывают руки на талию и грудь. Ну и, например, то, что обращаются с ним, как с псом. По-прежнему вшивым и неотесанным. Вот только все возражения скопились огромным комом и многие годы лишь сжимают горло, душат, но не вырываются наружу. А какой толк? Жизнь Чон Чонгука давно ему не принадлежит. Все, что у него было, уже не в его распоряжении. Он знает, что не выберется. Из одного дерьма в другое, а всего-то один прыжок… Попытки были, но увенчались ли они успехом? Гадать не приходится. Разве от судьбы можно убежать? — Я так и знала, — смешок, пропитанный истинным удовлетворением, кажется парню слишком медленным, наигранным, знакомым. Минджи, уверенная в своей правоте, в своей власти и обладании абсолютной, исчерпывающей информации о своем «мальчике», вновь не сдерживается от проявления, как она это называет, любви, — Ты мое достояние, ты же знаешь? — еще больше сбавляет скорость, пользуясь тем, что дорога абсолютно пуста, упирается на подлокотник и тянется к нежной щеке напротив. Чонгук знает, что должен сделать. И делает. Стараясь не отвлекаться от вида за окном, — Ты все еще отдаешь клубникой, — девушка облизывает губы, чувствуя на кончике языка каплю чужой крови, а затем принимает прежнее положение. Чонгук слабо поджимает губы, пряча в немом жесте горечь обиды. Ему не «не нравится», когда его кусают во время поцелуя. Он это ненавидит. Сутками сидеть дома – ненавистно. Выходить из дворца, холодного и слишком просторного, только для того, чтобы набить морды очередным конкурентам, которых не терпит бизнес, – ненавистно. Беспрекословно слушать Минджи, свою спасительницу – ненавистно. Жить от секса до секса, после которого на выгоревшем сердце пережитое унижение ощущается новым пожаром – ненавистно. Играть в любовь – ненавистно. Погребать не давшие плоды творения, будь то начатое стихотворение, своеобразная картина или написанная на коленке лирика для гитары, – ненавистно. Ненавистным было смотреть на то, как их сжигает Минджи. Увы, ни о каких метафорах речи не идет. Стоило Чонгуку поверить в то, что жизнь чудесным образом превращается в нечто похожее на ту самую всеми любимую «жизнь», как его тут же опускали на землю. Он до сих пор помнит, что не прошло и месяца с его переезда к Минджи, как в порыве необъяснимого гнева девушка растерзала мольберты юноши, сломала найденную Чонгуком в какой-то кладовой пыльную гитару, собственноручно разорвала листы с «планами на будущее», разгромила книжные полки, на которые подросток успел запихнуть стащенные с библиотеки произведения в ярких обложках. А потом приказала слугам окатить комнату керосином, наблюдая за выполнением приказа у створок двери, от которой, к слову, остались лишь петли. И как только пепел с фитиля закуренной сигареты начал неприятно обжигать пальцы – комната вспыхнула ярким пламенем. Чонгуку было запрещено притрагиваться к искусству. Как и работать. Как и делать что-либо без ведома Минджи. Проще говоря, Чонгуку запрещалось все, что помогло бы стать полноценной личностью. Так что же его держит в этой жизни? Перед карими потухшими глазами вдруг возникает поляна. Или, вернее сказать, луг: яркие лепестки цветов отражают дневные солнечные лучи, отчего кажется, будто они полыхают разноцветными красками. Теплый летний ветер колышет стебельки и выросшую среди них сорняковую траву. Пышные бутоны, которые даже с расстояния кажутся громадными, один за другим склоняются к земле с новым дуновением, а если совсем уж внимательно приглядеться, то в цветочном порывистом танце можно даже различить диковинный узор, нечто абстрактное и, по сути, не имеющее смысла. Чонгук завороженно наблюдает. Почему-то ему захотелось посмеяться, но вместо тихого смешка лишь левый уголок губ слегка натягивается, а веки блаженно смыкаются. Раз, два, три… Вдох. Еле уловимый аромат, тянущийся снизу, приятно щекочет нос, отчего парень невольно морщится. Сладкий запах свежести пробирается до самых легких, где, как показалось юноше, вдруг начала прорастать целая оранжерея, скромная, но зато своя. И все же… какой знакомый аромат… Выдох. Кажется, Чонгук был здесь. Был же? Да, все верно. Вон линия красных маков, в детстве успевшая показаться мальчику абсолютно неуместной в хороводе разноцветных бутонов. Или, вот, покосившаяся пара домишек вдалеке, за которыми, как говорила более десятка лет назад покойна мать, кроется полноценная маленькая деревня, а лесок, что, огибая луг, простирается по сторонам от ветхих зданий, – это верный хранитель местных жителей. Сказка. Пятилетнему ребенку только этого и надо было: верить в небылицы и радостно, звонко хохотать на пару с любимыми родителями, устраивающими незабываемые летние каникулы за пределами города, где-то в частном секторе. Странно. Чонгук не помнил этого до тех пор, пока не оказался здесь вновь. Этот крохотный островок детской невинности и сладкого предвкушения – единственное, о чем юноша не успел забыть окончательно, пока растворял воспоминания о прошлом в серной кислоте собственного сознания и рационального мышления. Однако сейчас он не придает значение тому, что было раньше. Отныне не существует ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Да и едва ли сам Чонгук существует. Луг как луг, что с него взять? Парень неуверенно приоткрывает веки, стирая тихую улыбку с истерзанных Минджи губ. На мгновение глаза застилает липкое сомнение. Колебание. Страх? Дыхание с опаской замирает. Луг-то лугом… но… Но что, если?.. Жизнь Чонгука не была ужасной. Она такой стала. Запивший отец, господствующий над матерью, которая несмотря на разгульный образ жизни никогда не отрекалась от своего «единственного», обратился в монстра, когда малышу стукнул девятый год. Что может быть банальнее разорения из-за проигрыша имущества в гребаном покере? Что может быть банальнее спасения глупой, потерявшейся в бреду от навязанной любви женщины от тирана-мужа? Что может быть банальнее ежедневного голода и ежеминутного страха ребенка, который забивается в угол при властном папином «блять, и это все?» и нездоровом мамином «украла, сколько смогла». Жизнь Чонгука больше ему не принадлежит. Ни после кончины родителей, умерших от рук друг друга с разницей в пару минут. Ни после встречи с Минджи. Точнее, с тех самых пор. И раз все вокруг – одна сплошная фикция, то чего бояться? Верно? — Чонг… блять! Какого хуя?! Девушка впивается ногтями в кожаный руль и с бесконтрольной силой жмет на тормоз, стараясь выровнить виляющую от неожиданной потери управления машину. Минджи рычит, выкрикивает что-то невнятное. Последнее, что успевает заметить Чонгук – чужой гнев. Истинную натуру человека. А затем он падает. Больно ударяясь о нарвавшуюся по пути балку отбойника, но каким-то чудом просачиваясь в просвет. Туда, на волю.Anatome – Novo Amor, Ed Tullett, Lowswimmer
Чонгук просто взял и выпрыгнул. Незаметно отстегнулся, пока девушка вбивала в поисковик ближайшую кафешку-ресторан, набрал в легкие побольше воздуха и распахнул дверь, про себя вторя: «Будь что будет». Да и какая разница, что будет? Чонгуку за себя отвечать не приходится. Сильными ударами, от которых впоследствии без сомнений содралась кожа и через время расцветут синяки, были лишь те, что пришлись на асфальт, чьи крохотные камушки ощутимо впились в икры и правое плечо, оставив вмятинки. Чонгук только болезненно шикнул, тут же поджимая губы: иначе рот будет полон земли. Инерции выпада хватило, чтобы отбросить парня на зеленый склон, с которого он неминуемо полетел вниз. Стоило ожидать, что паника накроет Чонгука с головой, отберет последние крупицы трезвого разума. Но этого не произошло. Где-то внутри вдруг начали прорастать незыблемые азарт, уверенность, мания. Адреналин. Страх отошел на второй план. Зубы чуть не до треска стиснулись, кулаки сжались, все тело напряглось, дабы смягчить удары. А твердость духа стала тверже, чем чертов склон. Меньше чем за минуту парень оказывается в полуобморочном состоянии, лежа на прижатой его телом сочной траве. Он обессиленно, рвано выдыхает, когда наконец переворачивается на спину и раскидывает руки. Движения отдаются болью в груди, поэтому Чонгук невольно замирает, стараясь проанализировать свое состояние досконально. «А это больно. Разве не должно быть наоборот?» Перед глазами – чистое небо, лучистое солнце. По бокам – высокие стебли, красочные бутоны. Снизу – нагретая земля, свободная стезя. Чонгук косится на трассу. Мутным пятном он видит машину, а рядом с ней, у отбойника, мельтешит Минджи; на периферии он улавливает громкую несвязную ругань и, кажется, выкрикивания своего имени. «Нужно уходить. И поскорее». Сильно зажмурившись несколько раз подряд, Чонгук растирает лицо руками и слегка потрясывает головой, будто это поможет прийти в себя. Он рывком поднимается на локтях, только сейчас подмечая, насколько трава высокая. Просто гигантская, почти сравнимая с подсолнухами, если, конечно, и того не больше. Подмеченное не остается неиспользованным. Чонгук еще пару секунд разминает конечности со сведенными к переносице бровями, ведь свежие ушиби неприятно саднят, затем пытается встать, но равновесие ни в какую не поддается воле юноши, так что он падает на колено, придерживая туловище руками, упирающимися в землю. Но отдыхать некогда, оставаться нельзя, поэтому он отталкивается другой ногой, чуть скользя по траве, и волочится, сгорбившись, через заросли – это его новый план, только что придуманный. Одной рукой он отмахивается от растений, которые почти накрывают черную макушку, а второй придерживается за ребра; за ту часть, что из-за падения пострадала больше всего. Голова ожидаемо кружится, взгляд ни на чем не фокусируется, дыхание обрывается и постоянно переходит на хрип. Слепящие лучи не дают разглядеть дороги, а ветер то и дело сдувает пряди на глаза. Листья навязчиво лезут к Чонгуку и, словно недовольные дети, с которыми отказались играть, царапают оголенную кожу ног, рук и шеи – однотонные футболка и шорты защищают лишь грудь и некоторую часть бедер. Жара вызывает рвотный рефлекс, сушит разболевшееся горло. Хочется сбросить черную и наверняка дорогую одежду (но парень солжет, если скажет, что она хоть чем-то отличается от «обычной») прямо сейчас. Чонгук настойчиво набирает скорость. Кажется, и он вот-вот начнет хромать. Возможно, прямо сейчас. Не сломано ли у него чего? А как там голова, сотрясения нет? Внутреннего кровотечения? Не волнует. Чонгука это совсем не волнует. Он бежит, не разбирая дороги. Бежит туда, где не знают ни его имени, которое он бы с радостью выжег из истории, как некогда выжгли его последнюю страсть к жизни; ни прошлого, которое он бы с удовольствием стер из людской памяти, как некогда стерли все границы дозволенного в отношении его тела и разума. Где о нем не знают ни-че-го. Он бежит с надеждой на новый мир. «Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся». Пыльца потревоженных цветов тянется вслед убегающему юноше, плавно оседая на землю или на слегка покосившиеся стебли. Растительность слишком высока и крепко сложена, чтобы так просто прогнуться от резких рук человека, поэтому спустя секунды она принимает прежнее положение, разве что режущая (в особенности ладони) трава делает это немногим позже. С дороги сложно разглядеть те быстро исчезающие проплешины в общем аккомпанементе красочных лепестков, которые выдавали бы передвижения Чонгука. Минджи, должно быть, потеряет парня из виду, если отвернется хоть на минуту. Звон в ушах раздается слишком нежданно. Парень кривит лицо, сдавленно рыча, но не останавливается, только сильнее размахивает рукой перед собой, открывая путь в новую жизнь. В его жизнь. Чонгук кидает быстрый взгляд через плечо, не находя глазами маленькую женскую фигуру и более не слыша противного скрежета – своего гнусного, грязного и гадкого имени. «Оторвался?..» Минджи вполне могла погнаться за ним. Вполне могла позвонить своим людям и потребовать незамедлительного поиска сбежавшего с цепи пса, или, как она любит выражаться, «света ее души». Вполне могла остаться в машине, будто догадываясь… нет, зная, что Чонгук беспрекословно вернется, как только в голову ударит мысль о собственной беспомощности и бесцельности существования. Волне могла бы просто взять и… Мысли, крутящиеся в голове взбудораженного Чонгука, развеиваются в одно мгновение, когда юноша с грохотом валится на землю, больной грудью упираясь на что-то твердое и как будто даже острое. За встревоженными размышлениями парень не заметил, как ладонь разрезала воздух, а не заросли. Сейчас, судя по пустынной земле, которую нащупывает изрезанная рука для поиска точки опоры, Чон оказался в месте, где по странным стечениям обстоятельств не растет трава. — Блять… С тихим ругательством у Чонгука будто весь воздух из легких выбивает. Сухой кашель в миг растерзывает горло, отчего юноша тут же рывками подтягивает ноги и пытается безболезненно встать на колени, одновременно с этим отталкиваясь от земли ладонями за счет немалой мышечной массы, которую ему пришлось нарастить для ежедневных побоищ. Первостепенной задачей является обеспечить себя возможностью дышать в полную грудь, поэтому Чонгук не без трудностей, но отрывается от твердого и острого нечто. Которое неожиданно подает голос: — Куда так торопишься? Словно песнь нимфы, плавно растекающаяся по воздуху, доносится мужской мягкий тембр, заставляющий невольно задержать дыхание. И Чонгук правда замирает, выпячивая глаза; перестает вдыхать такой необходимый сейчас воздух, о чем жалеет почти сразу – его прорывает на кашель. Спустя мгновения он чувствует, как легкие освобождаются от оков с последним громким «кха!» Он подрывается на ноги, стараясь как можно быстрее принять оборонительную позицию, но недавнее безрассудство отзывается короткими мучительными вспышками в висках, так что, даже не успев распрямить колени и встать перпендикулярно земле, парень бесконтрольно подается вперед. Непроизвольно сосредотачивая внимание на своих непослушных ногах, он замечает, что под ним, прямо под его грудной клеткой, покоятся чужие колени. «Так я на чьи-то ноги напоролся?» Из-за такого препятствия Чонгук не может спокойно сделать предохраняющий шаг – или шаги – вперед и принять устойчивое положение. Слишком широкий выпад он сейчас точно не сделает, а перетянуть тело назад никак не получается. И если бы не чужие бледные руки, ловко перекрывшие путь к падению, а затем и придержавшие за плечи, то Чонгук наверняка бы покалечился еще больше. Светлые ладони быстро исчезают, а сам Чонгук уже истаптывает землю вокруг в попытках сохранить равновесие. Голова задребезжала: стихийность событий после размеренной поездки в люксовой машине не может влиять на недавно пробудившийся организм как-то иначе. Парень ненадолго зажмуривается, хватаясь рукой за лоб и хмурясь. Оболочку глаз жжет все те кристаллики грязи и редкого песка, которые взмывали в воздух с первой минуты побега. У Чонгука нет времени. Его могут нагнать в любую минуту. Ему нужно бежать. Бежать как можно дальше от чувства страха, хищным зверем крадущегося из зеленых зарослей. Роговицу щипало, как если бы ее многократно касалось острие иголки, а резвящееся солнце только ухудшало ситуацию. Парень чудом ухватывает размытым взглядом белое пятнышко неподалеку, коим приходится тот незнакомец, и, неловко согнувшись в три погибели, кланяется. То ли благодарность за помощь, то ли извинения за нарушенный покой (а может все вместе) выражается в простом и вежливом жесте. — Извините, — приглушенно кидает Чонгук, выравнивается, насколько это возможно, и бросается наутек, прикрывая саднящие глаза предплечьем, а другой рукой уже готовясь расталкивать высокие стебли. «Я потерял много времени… куда я вообще бегу?» Он едва делает третий шаг, как в спину прилетает мягкое: — Мое имя Чаю, — в хор из завывания легкого ветерка, щебетания вольных птиц и шелеста разносортных цветов слишком неожиданно врывается нежный голос, отчего Чонгук невольно тормозит в сантиметре от зеленой стены – запах душистых цветов ударяет в нос, — Не хочешь передохнуть? «Чаю? Он шутит?» Чонгуку не по себе. Нарастающее чувство опасности мелькает перед глазами красными буквами: «Беги!», окатывает тело ледяной водой, толкает вперед, в неизвестность. Подальше от… от чего? От кого? От юноши, чьи слова звучат слаще меда, или от Минджи, чей надменный тон уже невозможно терпеть? Хочется поскорее распахнуть глаза, чтобы держать ситуацию под контролем хотя бы зрительно. Еще в детстве Чонгук торопился смыть с волос пенку шампуня, будучи уверенным, что где-то рядом, замаскировавшись под интерьер бедненькой ванной, прятался монстр, готовый воспользоваться уязвимостью ребенка, схватить за лодыжку и утащить в темноту. С трудом проморгавшись, парень быстро разворачивается к незнакомцу, не стирая опасливого выражения лица: брови сведены, губы сжаты в тонкую полоску, глаза, покрасневшие и растертые, настороженно раскрыты. Но… В ту же секунду все ненадолго меняется. Стебли, предварительно сорванные или срезанные под корень, аккуратно сложены большой ровной прямоугольной кучкой, от верхушки до земли которой не менее пятнадцати сантиметров. У «изголовья» самодельной лежанки устроились пышные бутоны, да так, что нет ни одного цветка, который соседствовал бы с ему подобным. А посередине подобия шезлонга, коих в резиденции Минджи насчитывается, симметрично расставленных по длине бассейна, около десятка, сидит парень с выдержанной осанкой. Раздуваемые пряди идеально белых и чуть вьющихся волос слегка прикрывают смеющиеся глаза. Персиковые губы, расплывающиеся в доброй улыбке, почти сливаются с кожей, которая из-за бледности кажется очень тонкой, хрупкой – только дотронься, и она тут же потрескается. Стройные ноги, согнутые в позе лотоса, облечены в свободные недлинные (чуть выше колена) шорты, сшитые будто из шелка и расширяющиеся к низу. Майка, белая-белая, с большим вырезом, открывает вид на красивые ключицы. На плечи накинута полупрозрачная накидка цвета морской пены, достающая пояса. Ее свободные рукава расходятся вплоть до локтей и там же закрепляются опрятным швом. На груди красуется любовно завязанный бантик. Чужие ступни спрятаны в балетки. Чонгук тихо хмыкает, подмечая, что все элементы одежды выдержаны в одном тоне – самом светлом из существующих. — Здесь так спокойно, скажи? — раздается неспешный, прекрасно гармонирующий с природой мелодичный голос, — Ты только прислушайся. «Какого хрена?..» Чонгук бегло озирается по сторонам, будто среди высокой травы можно найти хоть один ответ на тревожащие его вопросы, а затем нервно сглатывает, когда ощущает, как напряженное тело вдруг расслабляется под пение луга. Белокурый юноша мечтательно закрывает глаза, чуть задирает голову. И молчит. Он сидит лицом к Чонгуку, спиной к импровизированной подушке – один несильный толчок, и незнакомец прижмет бутоны затылком, довольно распластавшись на зеленой лежанке. Этот клочок земли, будто оторванный от реальности, с каждой секундой наполняется все новыми звуками. И все они такие незнакомые, даже пугающие. Для Чонгука обыденностью были вопли, вызванные его сильными ударами кулаков в чью-то челюсть, стоны, подло вырывающиеся из его рта в постели Минджи, всхлипы ребенка, отдающиеся эхом в сознании по пробуждении ото сна, не дарящего никакой надежды. А здесь будто безопасно. И все же страшно. Чонгук, поддавшись моменту, пока на него не смотрит пара чужих глаз, делает глубокий вдох, втягивая ветер, проносящийся мимо и кружащий опавшие лепесточки. И легкие заполняются свежестью. «А ведь ребра уже почти не болят». Рассудок постепенно успокаивается, несмотря на то что тело продолжает кричать о наступающей на пятки опасности. Каждая жилка трясется, и вместе с тем мышцы напряжены до предела – если понадобится, Чонгук запросто пройдет любую полосу препятствий, не допустив ни единой ошибки. Парень чувствует себя зайцем, готовым рвануть восвояси, стоит хищнику показать свой мокрый нос. Потому что Чонгуку… «…страшно? Мне что, правда страшно?» Вот только разве Чонгук помнит, как бояться? Разве ему есть, за что бояться? Он не принадлежит себе. Давно. И добровольно. Но почему тогда грудь так взволнованно вздымается лишь при взгляде на свободно покачивающийся в ритм ветру луг, почему надежда теплится у сердца, подбираясь к горлу и плавя колючие проволоки, душащие так мучительно долго? «Если страх пропадет, то…» Его окликает голос, похожий на тихое журчанье лесного ручейка после утренней мороси: успокаивающий, завораживающий, красивый: — Присаживайся. Парень быстро реагирует, переводя внимание на юношу. Тот легонько похлопывает ладонью по месту рядом с собой, ненароком прижимая кое-где высовывающиеся листья. Чонгук сомневается в правильности всей ситуации: там, где-то на проезжей части, беснуется Минджи, которая хоть из-под земли, но достанет предателя. А вокруг лишь шепот природы. «Что мне делать?» Чонгук молча смотрит в ответ, глаза в глаза. Его аккуратные бровки сведены к переносице, а нос шумно вдыхает побольше воздуха. В голове запущен мыслительный процесс. Одна часть его эго неустанно твердит уносить ноги. А другая… «Разве я могу так легко вырваться из оков, стискивающих меня порядком четырех лет?» Чонгук резковато, излишне настороженно оглядывается, оценивая местность на наличие потенциальной угрозы в лице, например, Минджи. Но не находит ничего, кроме сочных растений. И необычного юноши. Раз. Чонгук щурится, когда в глаза бьет отражающийся от белесого незнакомца свет, и подносит предплечье ко лбу, чтобы перекрыть лучи озорного солнца. А вот юноше все будто нипочем: он сидит, не шелохнувшись, только рукава накидки послушно развиваются по воле ветра. Два. Чонгук переводит рваное дыхание, в сомнениях покачивает головой на все «за» и «против», только сильнее хмурится, трусливо опуская голову к земле. Остаться здесь означает увеличить шансы быть пойманным, означает провести какое-то время с человеком, о личности которого не известно ничего. Убежать – обречь себя на очередные скитания. И то, и другое – предельный риск. Три. Чонгук тихо ругается под нос, задирает голову, напрягает желваки, особенно выделяющиеся на молодом красивом лице. Он неконтролируемо дергает ногой, а ладони сжимаются в кулаки. Четыре. Чонгук кидает выискивающий взгляд на юношу, один вид которого вызывает диссонанс. Азиат-альбинос с нежными чертами посреди кипящего жизнью луга? Парень мимолетом возвращается к отрытому минутами ранее воспоминанию о деревни на границе поляны и леса. Мать вполне могла выдумать очередную басню, но если за ветхими домами, которые виднелись еще с переднего места машины, и правда таится селение, то странный незнакомец мог прийти оттуда. Пять. Чонгук подрагивающими от перевозбуждения пальцами свободной руки укладывает растрепанные волосы, случайно обнаруживая там песчинки земли и изуродованную листву и тут же стряхивая. Ладонь по-прежнему усердно создает плотную тень над веками, в то время как белокурый юноша нежится под теплыми лучами; его закругленный подбородок направлен в сторону, откуда недавно доносился писк птенца; рука, покоящаяся на стеблях, теперь плавно оглаживает их; глаза блаженно прикрыты.Provinces – Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer
Чонгук не замечает, как уже идет. Пока не упирается носком легких черных кроссовок в конструкцию из некогда росшей на этом месте, насколько можно судить, флоре. Юноша в белом, чем-то схожий с нераспустившейся лилией, подметив движения Чонгука, двигается в сторону, приглашая. Его легкий смешок не уходит от внимания парня. Чон почти уверенно заносит ногу и сразу ее сгибает, укладывая на зеленый толстый покров. Другая нога остается на земле, из-за чего может создаться впечатление, словно парень вот-вот упадет с лежанки – настолько неустойчивым было его положение на краю. Но и слишком близко к незнакомцу приближаться тоже не стоит – первый урок, усвоенный за дни бесцельного блуждания по улицам грязного города. Тот понимающе кивает. Он мягко опускает голову и, задержавшись всего на миг, поднимает обратно, не стирая располагающей улыбки, которая буквально шепчет: «Ты в безопасности». Солнце создает эффект замедления (или это шок Чонгука от недавнего прыжка вниз по склону?), поэтому каждое движение белокурого юноши выходит плавным, тягучим, нерасторопным. «Почему он так спокоен?» — Твое имя, — вместо вопроса выпаливает Чонгук, разминая шею и ненароком переводя взгляд на проезжую часть. Вернее, на то, где она должна быть – растения перекрывают всякий вид. Рассмотреть с такого расстояния можно одну лишь верхушку Золотой горы, но парень упрямо не хочет сводить глаз даже с нее, — оно… — Чимин, — легкий голос подхватывает ветер, унося куда-то вверх, — Можешь звать меня так. Размеренная интонация, четкие окончания фраз – все сводится к тому, что незнакомцу максимально уютно в сложившейся обстановке. Этим он и привлекает внимание Чонгука, оторвавшегося от гипнотизирования оптимизированной для езды горы. Утонченное лицо без ярко выраженных скул или, наоборот щек, неустанно озаряется нежной улыбкой, а голова вновь склоняется чуть вбок, и локоны спадают на одну сторону. Чонгук размыкает губы в немом изумлении, когда чужие глаза оказываются не привычно карими, а небесно-голубыми, границы которых тяжело различить. Их накрывают тяжелые веки, придающие взгляду томности и глубины. Внимание цепляет деформация на правой роговице: похоже на линзу, размером вдвое меньше радиуса радужной оболочки. Длинные ресницы, также лишенные пигментации, мягко хлопают, прямо говоря, что их владелец нисколько не взволнован. Только сейчас Чонгук видит полную картину: он, сидящий весь побитый, в грязи, чуть сгорбленный, во всем черном, отталкивающем, как сказала бы Минджи, с играющими на скулах желваками от непреодолимого волнения с долей зародившегося азарта, нахмурившийся, и… Чимин, который вроде и расслаблен, но при этом спина вытянута по струнке, лицо его разглажено, чисто, в глазах плещется задор, а одежда, столь утонченная и одновременно с этим простая, дополняет композицию своей белезной. Как велика разница… Чонгук вновь и вновь утопает в мыслях. «Только бы воспоминания в голову не полезли, черт их дери…» Белокурый юноша, громко утягивая суховатый воздух носом и перебивая внутреннюю борьбу парня напротив, томно и сладко выдыхает, чему-то улыбается, а затем, кинув напоследок игривый взгляд на Чонгука, разворачивается вполоборота и тянется к трепетно уложенным в рядки цветам, сразу, без колебаний, подхватывая тот, что лежит на самом краю. Чимин быстро возвращается в исходную позу, некрепко держа в правой белоснежной руке бутон желтого тюльпана. Его стебель не оторван, но заметно укорочен, а лепестки вблизи вызывают восторг – такие громадные! Юноша не говорит ни слова. Только протягивает презент, склоняет голову почти вплотную к левому плечу, широко растягивает пухлые губы в новой, еще не виданной Чонгуком улыбке, отчего глаза превращаются в полумесяцы, а верхние и нижние ресницы сплетаются в одну белую плавную линию. Чон вскидывает брови в вопросе, который решает оставить неозвученным. «Одним цветочком меня не убить, правильно? Тем более в гребаном поле». Он немного ошарашенно рассматривает протянутый цветок, подмечая, насколько мала чужая ладонь… кроме того, на внутренней ее стороне он мельком улавливает продолговатый шрам, по цвету сливающийся с кожей. Чонгук принимает подарок смугловатыми, израненными непростой дорогой пальцами, на которых уже засохли капельки крови, и тут же начинает раскручивать его из стороны в сторону и внимательно следить за желтым вихрем, будто занятия интереснее и придумать нельзя. — Спасибо?.. — Чонгук не уверен, как следует реагировать, поэтому полувопросительная интонация проскакивает мимо его бдительности. Он замечает, что применяет излишнюю силу в отношении стебелька ввиду вспыхнувшего адреналина, так что решает незамедлительно уложить цветок рядом, чтобы по случайности не разломать бедолагу пополам. Но приостанавливается на полпути. Разве это не будет считаться дурным тоном? Тюльпан ведь выбран из всех тех многочисленных бутонов не для того, чтобы вновь покоится на «зеленых ножках». Чонгук не знает, куда себя деть. Но все же опускает бутон. «Так неловко. И, сука, пиздецки страшно. И… наверное, это единственная выгода, которую я могу получить из этого безрассудства. Все же чувствовать – это интересно. Что будет дальше?» Наряду с неожиданно приятным покалыванием в груди всплывают тысячи других вопросов. «Кто ты?», «Что ты здесь делаешь?», «Эта голая полянка – твоих рук дело?», «Те рассказы матери про деревушку правдивы? Ты оттуда?», «Ты выглядишь необычно, разве альбиносом можно долго находиться под солнцем?». Но ворох мыслей перебивает встречный вопрос: — За чем ты бежал? — Чтобы… кхм, убежать? — Чонгук нервно дергает плечом, когда в голове невольно вырисовывается образ Минджи, в редкие моменты напоминающую сошедшего с ума тирана-отца, и ловит себя на том, что на коже юноши ни одной морщинки, черной точки, складочки. Тон идеальный, буквально сахарный. — Нет-нет, — Чимин вытягивает ладошку, ту, что с порезом, и быстро машет из стороны в сторону, попутно хихикая. Под неровным углом падающие лучи солнца, старательно прорывающегося сквозь облака, отражаются от юноши лунным сиянием. Чонгук никогда не подумал бы, что встретит человека, похожего на две небесные звезды одновременно, — За. Чем, — голубые, такие пугающие глаза цепляются за потерянного парня, чьи шестеренки активно заработали в одночасье. «За чем?.. Ха-ха! Так я ему и ска—» — За новой жизнью. «…зал». Чонгук тут же хмурится, морщит нос и еле заметно шипит, губами вычерчивая ругательства и проклятья. Ветерок забирается под футболку, теребит загривок, скользит по напряженным, острым, не как у Чимина, чертам лица, помогает успокоиться. — Так ты не свободен? А я уж было подумал… — мелодичный тембр заглушается, а фраза так и не обретает логического конца. Чимин устремляет пронзительный взгляд на луг, чуть поджимая губы, укладывает ладони на ступни. Только сейчас, внимательно наблюдая за незнакомцем, Чонгук улавливает дрожь пухленьких пальцев, — Это твой первый выбор? — Я тебя не понимаю, — Чонгук поджимает нижнюю губу, но всю невинность действия рушат так и не разгладившиеся складки на лбу от сведенных друг к другу бровей. И… парень резко подтягивает ногу, что лежит на цветочном матрасе, когда со стороны, откуда он со всех ног убегал, разносится громкое рычание мотора. Глаза выпучиваются, а сердце уходит в пятки. Чимин, наблюдающий со стороны, впервые стирает радость и умиротворение с лица, на какие-то жалкие секунды буравя взглядом Золотую гору. Но Чонгук не видит этого. Перед его глазами мелькают самые ужасные, извращенные пытки, на которые только способна беспощадная и хищная Минджи, которая наверняка расслышала их с Чимином тихий разговор из-за неугомонного предателя-ветра и уже на сверхскорости бежит сюда, скаля острые клыки и обнажая когти; которые ждут его по приездеUtican – Novo Amor
Воздух сотрясает громкий взбудораженный мальчишечий хохот. Такой искренний, радостный, живой. Чонгук столбенеет – все тело вдруг пробивает дрожью. Чувство экстаза, порождаемое адреналином, разом охватывает с головы до ног, раскачивая хлипкий мост между рациональностью и безрассудством. Карие глаза загораются красным пламенем, а уголки губ дергаются вверх на жалкие секунды – волнение. Певчие птицы защебетали, как по расписанию. Тонюсенькие голоса подхватывает ветер, разнося по лугу единым хором, на удивление изумительно организованным. Цветы склоняют бутоны к земле и тут же поднимают, словно пытаются поспевать за тактом музыки, но лишь стряхивают пыльцу, из-за чего создается впечатление, будто вокруг летают крупицы настоящего золота. Они подсвечиваются лучами солнца, которые время от времени стихают, а после, наоборот, становятся лишь выразительнее. Белое пятнышко стремительно ускальзывает из виду, оставляя после себя сладковатый шлейф. Чонгук не замечает, как подрывается с места, плевав на ссадины и синяки, отталкивается левой ступней от голой земли и заносит другую ногу, сгибая в колене, для первого широкого шага. За ним следует второй, третий, пока парень не начинает набирать постоянную скорость, почти бесстрашно преодолевая условную черту, за которой таится неизвестность, пугающая и зловещая. Рука по выработанной технике оказывается перед лицом, защищая глаза от колючих листьев и образуя маленькую тень для минимальной видимости. Парень бежит на слетающие с чужих пухлых губ несдержанные смешки, ориентируется на мелькающие воздушные рукава полупрозрачной накидки, следует за невидимой дорожкой манящего аромата. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Чонгук не собирается этому препятствовать. Он, как завороженный, сам начинается смеяться, ловко передвигая сильными ногами. Парень не до конца понимает, почему его лицо разрывает улыбка, а пальцы подрагивают в предвкушении. Каждая мышца зарядилась на двести процентов – это даже больше, чем после падения. Тогда Чонгуком руководили страх и самоуверенность. А сейчас? Глядя на него, не скажешь ничего другого, кроме как «ребенок». Резвящийся деревенский ребенок, без разрешения матушки вырвавшийся в пестрый цветочный лабиринт. Что-то на подкорке твердит неустанное: «Берегись! Ты уязвим! Опасть не миновала!», но теплый и мягкий тембр, звучащий несдержанным, даже истеричным смехом, выветривает шепот и эхом отдается в ушах, не оставляя иным мыслям даже крохотного местечка. Чонгук чувствует силу супергероя. Вот сейчас он прыгнет – и перелетит на два метра вперед. Сделает пару чередующихся шагов, словно конькобежец – ускорится. Замахнется – в клочья разорвет стебли, открывая дорогу. Из-за скорости и попутного ветра футболка задирается, а волосы вновь и вновь спутываются, изредка даже перекрывая взор. Но Чонгук не обращает внимание ни на что из этого. Чон наконец ловит Чимина глазами, теперь следуя по пятам. Предплечье опущено – кажется, при такой беготне от подобного солнцезащитного акта толку маловато – и теперь рука вытянута вперед. Пальцы раскрыты в ладони и напряжены до придела, готовые в любое мгновение схватить юношу. Тот поворачивается вполоборота и, заметив, насколько он близок к тому, чтобы быть пойманным, громко ойкает, расширяя глаза так, что радужка левого, омываемая дневным светом, напоминает чистейшее озеро, нетронутое людьми, а правого – неглубокую морскую впадину за счет дефекта, и подпрыгивает, лишь бы не попасться так быстро. Чонгук возмущенно выдыхает, когда Чимин испаряется, увильнув в сторону. «Ах так?» Хитрый прищур и такая же хитрая улыбка теперь красуются на подзагорелом лице. Чон тормозит резко, вороша землю и вынуждая стойкие стебельки все же прогнуться. Не теряя времени, он набирает утерянную скорость сильным выпадом и бежит не аккурат за белокурой макушкой, а чуть поодаль. Почувствовав особую власть, неизвестно откуда взявшуюся, Чонгук отбегает еще дальше, не сводя хищных раззадоренных глаз с жемчужных одежд, светящихся меж зарослей. Чимин, кажется, растерялся, не найдя за спиной Чонгука. А тот, нагоняя оппонента, неумолимо приближался. Наступает момент истины – юноша вертит головой, уделяя внимание правому фронту, в то время как Чон, уворачиваясь от хлестких растений, показывается с левого. Но Чимин замечает это, только когда отрывается от земли и кружится в воздухе, поддерживаемый крепкими руками. Чонгук не объяснит даже самому себе, почему вдруг решил «поймать» юношу именно так: подхватив за талию и подняв хрупкое тело вверх. В тот миг он чувствовал лишь одно. Счастье. — Ты!.. ха-ха-ха! — юноша заливается смехом, откидывая голову, и для собственной безопасности цепляется ладошками за чужие плечи. Чонгук будто чувствует весь мир. И, что важнее, чувствует себя в этом мире. Он прокручивает Чимина еще разок, не в силах противоречить странному желанию, засевшему в груди, а после плавно опускает вниз, и юноша приземляется подобно лепестку сакуры на гладь сияющей воды. Он громко выдыхает и упирается руками в бока: — Ты говорил, что у тебя нет своих желаний, так? А это? Это твое желание? — Чимин сияет, как не сияет ни одна звезда в небе; его вопрос сопровождается лукавой, но, очевидно, доброй улыбкой, от которой собственные губы невольно ползут вверх. Чонгук призадумался. Он отводит глаза, цокает, почесывает затылок и выдает нечеткое, насмешливое: «Вроде, мое…» Белокурый юноша одобрительно кивает головой, учтиво переводя тему – позволяет Чонгуку продолжить размышления наедине со своим «я», — Вообще-то я не думал, что ты такой быстрый, — сбивчивое дыхание требует замолчать на секунды, затем он продолжает: — Твоя взяла. Чонгук в ответ только сильнее лыбится и также тяжело дышит. Он щурится от солнца, которое до этого времени умудрялся игнорировать, и трет глаза, только сейчас ощущая, как много песчинок из поднятого им с Чимином вихря успело попасть на сетчатку. — Не нужно, — бархатные руки ненастойчиво касаются запястий Чонгука, слегка надавливая вниз, как бы намекая, что так делу не поможешь. Парень еле размыкает веки, вопросительно глядя куда-то перед собой. В то время белое неясное пятнышко что-то достает из-за пазухи. Платочек. Конечно, белый, — Я помогу, открой глаза и не смыкай их, ладно? Чон повинуется. Чимин подходит почти вплотную, чтобы увеличить обзор, и всматривается в карие покрасневшие глаза. Он внимательно ищет соринки, которые легким движением маленького пальчика вытащит в два счета. Чонгук сдается сразу. Он концентрирует все внимание на юноше, беглым взглядом скользя по белоснежному, но такому живому лицу. «Какой же он необычный…» Парня одолевает новая волна покалываний в глазах, и он рефлекторно тянется к ним руками, но быстро среагировавший Чимин пресекает все попытки. Он слабо шлепает по тыльной стороне чужих ладоней, отчего Чон немного теряет равновесие – все же сейчас он ни черта не видит – и хватается за локоть юноши, подтягиваясь. Но такой жест никого из них не смущает. Более того – ощущается привычными и родным. Чимин быстро справляется с поставленной задачей. Чонгук едва успел заметить, как вся грязь в миг перестала мылить взор, а довольно улыбающийся альбинос отдалился, взмахнув платочком. Парень осознает, что может свободно моргать без чувства жжения. В знак благодарности он приподнял уголки потрескавшихся и искусанных губ и коротко кивнул. Чон замечает, как чужие небесные глаза бегают от его макушки до ног и обратно, словно их обладатель о чем-то замышляет или тщательно раздумывает. В подтверждение тому Чимин часто хлопает белесыми ресницами и задумчиво прикусывает губу. После того, как платок оказался на своем месте, в кармашке майки, который было не разглядеть ранее, длинные худые руки спрятались за спиной, а юноша вновь покачивался вперед-назад. И правда, напоминает ребенка, прикидывающего масштаб следующей проказы. Они сейчас оба самые настоящие дети. Затем взгляд, полный осознания вперемешку с восторгом, метнулся к Чонгуку. Тот даже усмехнулся такой картине. — Идем, — Чимин без разрешения хватает чужую ладонь, тут же утаскивая за собой в неизвестном направлении. Чонгук спешно перебирает ногами, заслушиваясь легким хохотом юноши, и только мотает головой в немом вопросе «Боже, что мы творим?» Бледная рука держится за ребро смугловатой, и почему-то Чону это кажется неправильным. Он невольно смотрит на сцепленную Чимином ладонь и тоже впадает в короткие раздумья, пока оба преодолевают луг, цветы и трава которого постепенно редеют. «Ну, еще одно безрассудство рассудку не повредит». Парень выкручивает руку так, что через считанные секунду пальцы крепко держатся за крохотную ладошку, как при будничном рукопожатии. Юноша впереди заметно встрепенулся, неосознанно или, может, наоборот, усиливая хватку. Чонгука накрывают эмоции. Такие сильные, что хочется кричать, прыгать и смеяться во весь голос до последнего, до потери пульса. Он томно выдыхает и кривит брови, вот только со стороны непонятно: в облегчении или же сожалении. — Свобода кажется такой сладкой, — выдыхает Чонгук, равняясь с Чимином, из-за чего оба, не сговариваясь, на миг расцепляют руки, укладывая в ладонь друг друга поудобнее. Парень кидает кроткий взгляд на светлую кожу и поблескивающий кончик носа, улыбаясь как никогда прежде широко. — Правда? — Чимин спрашивает с неподдельным удивлением, разворачивая голову к новому знакомому, — У меня до сих пор дыхание спирает, — он кладет свободную ладонь на сердце, сжимая ткань майки. Можно было подумать, что причина нехватки воздуха – бег. Но той передышки было достаточно, чтобы восстановить силы, а сейчас передвижение парней чуть быстрее трусцы. Чонгук громко усмехается, совсем беззлобно: — И вот скажи мне, разве это страх? Юноша не отвечает. Задумался. Чонгук оглядывается, будто желая запечатлеть момент, выжечь в памяти даже ценой уничтожения тех скудных воспоминаний, оставшихся отрывками. Но, честно-то признаться, парень был бы не прочь стереть их в порошок когда угодно. Так странно. Чонгук не имел ничего, пока ел из золотых тарелок точно по расписанию, составленным не им, бродил по заднему двору, находя единственным развлечением пинать камни в пруд, заводил мотор байка, ключи которого он смиренно возвращал в руки с разбитыми костяшками по приездеBig sleep – Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer
— Ты умеешь делать венки? Юноша неторопливым шагом проходится среди не менее красочных, чем на лугу, цветов. Чонгук же шествует следом, в восхищении и восторге раскрыв рот и выпучив глаза. Лес очень светел – деревья располагаются на приличном расстоянии друг от друга и их кроны не перекрывают падающие под непрямым углом лучи желтого солнца. Трава здесь душистая, пусть и низкая (а если уж сравнивать с той, что была на лугу…) Кое-где у тропинок особенно выделяются плоды диких ягод, покорно склоняющих головки. Ветра почти нет, однако его легкие дуновения рассеивают запах нагретой смолы и черемухи по всему лесу. Белокурый юноша останавливается, видимо, вдоволь насмотревшись видами, и присаживает на корочки, аккуратно перебирая маленькими пальчиками цветы. — Неа, — признается Чонгук, вытирая тыльной и немного грязной стороной ладони лоб, на котором скопились капельки выступившего из-за бега и жары пота. — Но, как я посмотрю, это не остановило тебя, — Чимин хихикает, и с разных сторон начинает доносится щебетание местных птичек, затем и порхание крыльев, неминуемо приближающиеся. «Так он местный сказочный принц, ха?» Маленькие пернатые создания поочередно усаживаются на ветки вокруг полянки, которая очень похожа на маленькую, совсем миниатюрную версию того луга, окруженную стражниками-деревьями, и чьи цветы разбились на условные кучки в соответствии с оттенком лепестков; однако разглядеть всех у Чонгука, конечно, не получается – он определяет, где устроилась пташка, по хрусту веток и шуршанию потревоженных листьев. — Научишь? — парень подходит к Чимину с невинной улыбкой и складывает руки на груди, немного наклоняясь, чтобы разглядеть, чем занят его новый знакомый. — Для начала собери цветы, чьи стебли наиболее длинные и прочные, — размеренный тембр, каждое отчеканенное слово волной разносится по поляне, волнуя обитателей леса и, чего уж лукавить, Чонгука. Парень расслабленно выдыхает, прикрывает глаза и откидывает голову, подставляя лицо под облачное небо, и только спустя пары секунд отзывается тягучим «ладно». Чимин что-то мурлычет под нос, какую-то песенку, а хор птиц, как аккомпанемент, разбавляет тихую мелодию красочными звуками. Чонгук упивается звучанием оркестра. Он отходит недалеко от юноши и принимается искать бутоны, которые отлично бы контрастировали с белыми прядями. Раз в минуту от отвлекается на профиль Чимина, такого спокойного и волшебного. Улыбка не слезает с истерзанных губ. Внимательно осмотревшись, первыми парень собирает синие цветы, названия которых даже не знает. Затем он отправляется к фиолетовому островку, все так же тщательно и ответственно подходя к делу. Следующим пунктом будет красный. — Слушай, здесь есть деревня? — Чон подхватывает стебелек двумя пальцами и бережно отламывает, при этом высовывая язык и немного хмурясь. Солнце рассеянным лучом падает на черную макушку, нагревая, так что парень время от времени трясет головой, будто это поможет остудить ее. — Есть, — Чимин перестает лениво напевать и встает на ноги, после чего следует недовольное: — Ай-яй… — он потирает голые колени, не обращая внимания на слетевшую с плеча накидку. Чонгук сочувственно хмыкает, но через секунды давится смешком. В мыслях пролетает желание поправить чужую одежду, вернуть на свое место, но парень лишь продолжает собирать цветы, плавно, на манер Чимина, взмахивая пальцами, — Видел два покосившихся дома, которые «разрывают» линию деревьев? — Ага, — парень не спешит говорить, что как раз об этом рассказывала его мать еще при жизни. Он любовно складывает сорванные стебельки в образовавшийся букет, который смирно лежит в нескольких сантиметрах от запыленных темных кроссовок. — За ними есть селение, — юноша приближается, шаги его, как сумрачные волнения моря, – неспешны и легки. Руки свободно покачиваются по бокам, а в одной ладошке виднеются свисающие белые и желтые бутоны, — Если спросишь, то, да, я живу там, — юноша останавливается у кроваво-красного ансамбля, недалеко от Чонгука, — По крайне мере, сейчас, — Чон замечает краем глаза, как хрупкие плечи неопределенно дергаются вверх. — Тот рабочий был оттуда? — Да, — альбинос быстро, но с особой аккуратностью собирает цветы, присев. «Он и мне собрался венок делать?» Птицы постепенно сбавляют ритм, более не слыша пения их путеводной звезды в лице Чимина. Но тот, шевеля губами, словно подыскивая подходящую мелодию, оглядывается и, наконец, издает первые за прошедшие минуты звуки, льющиеся из самого сердца. Он покачивает головой в лад подсвеченным зеленым кронам, раздуваемым летним ветерком. Голос силен, высок и бархатен. Чонгук невольно прикрывает глаза. Пташки тут же подхватывают, зачирикав на ветках высоких деревьев. — Пойдешь со мной? — вопрос вынуждает парня вернуться в реальность, поворачиваясь на Чимина. Юноша тихонько мычит песнь, которую сейчас с новой силой исполняют обитатели поляны, и не отрывается от своего занятия, — В деревню, — молчание Чона сподвигло Чимина продолжить: — Я думаю, мы поместимся. У меня неплохое местечко, — конец выходит смазанным, поскольку юноша переходит на смущенный смех и вдобавок к тому неловко поправляет локоны, потом и накидку, зачем-то отряхивает шорты. Уголки губ Чонгука дергаются. «Он пережил много дерьма и все равно пытается доверять. Опрометчиво ли это? Еще как! И все же он боится. Но ведь наряду со страхом он испытывает и другие эмоции. Почему он так зациклен на одном?» — Я буду очень признателен, — Чонгук смотрит прямо в голубые глаза, границы которых стирает расстояние. Чимин отвечает на зрительный контакт, любезно кивнув головой в немом «всегда пожалуйста». Проходит еще с десяток минут, прежде чем оба усаживаются на найденные у поляны гладкие пеньки с разносортными букетами: Чимин – с осанкой, как у представителя буржуазии; Чонгук же устроился так, что его плечи чуть склоняются вперед. — Итак, — Чимин берет стебелек желтого цветка, — все не так сложно, — он тянется за вторым, красным. В большом, громадном букете виднеются, помимо белых, еще и розовые, — Смотри внимательно, — юноша бросает быстрый взгляд, облизывает губу и наклоняется ближе к Чонгуку, вбок, — Перекинь один стебель через другой, — юноша перекрещивает зеленые ножки, из чего получается петелька. Он держит получившийся рисунок перед Чонгуком, мягко и терпеливо придерживая конструкцию пальчиками. — Вот так? — парень хлопает глазками, как ребенок, ждущий положительной оценки неумелых каракуль. — Пока что все правильно, — Чимин улыбается и возвращает внимание на зародыш венка, — Теперь возьми третий и положи сверху так, чтобы шляпка цветка была как можно ближе к двум первым. Нужно сделать такую же петлю вокруг обоих стеблей уже имеющихся цветков, — юноша запинается, будучи неуверенным, все ли из его указаний понятны Чонгуку. Пока он быстро проворачивает трюки, он также поглядывает на тщетные попытки Чона, который вертит бедные растения и так и сяк, дуя щечки – сосредоточен, — Подожди, ха-ха-ха! Чимин несдержанно смеется, одновременно с этим встает, осторожно кладет цветы на пенек, обходит Чонгука со спины и по бокам протягивает ладони, останавливаясь лишь для того, чтобы парень дал хоть какой-то знак согласия на такую близость. На что Чон только недоуменно поворачивает голову, чуть не сталкиваясь носом с чужим: — И что нужно делать? Это послужило зеленым флагом. Чимин обхватывает руки Чонгука и медленно проделывает все то, о чем старательно распинался минуту назад. «Какая же мягкая кожа…» Прерывистое дыхание, греющее мочку уха, создает впечатление, будто альбинос до сих пор под властью ужаса, а подрагивающие руки – лишь подтверждение тому. Парень глубоко вдыхает сладковатый запах Чимина, прежде чем спрашивает: — Тебе все еще страшно? Секунду назад Чонгук чувствовал тепло чужого тела, но юноша отстраняется, как только парень преуспевает с громким «а, ну вот теперь ясно!» Чимин садится на место, недолго молчит, прикладывает к сердцу ладонь и, усмехнувшись, отвечает: — До жути, — вопреки словам, мелодичный голос, сливающийся с пением горластых птичек, звучит умеренно, твердо. Ветер с шумом покачивает ветви деревьев и стебли цветов, а Чонгук слышит только быстро бьющееся сердце рядом сидящего человека. Или, возможно, он лишь представляет, как оно звучало бы. — Бери следующий и делай то же самое. И так, пока не закончатся цветы, — задумчивая пауза, — Главное, чтобы стебли переплетались на одном уровне. Как и шляпки. С этим Чимин замолкает, погружаясь в работу. Чонгук тоже. Запах леса бодрит. Древесина иногда щелкает под напором воздуха, кроны шелестят. Птиц порой сносит с веток, поэтому порхание крыльев нередко нарушает звучание дружного хора. Солнце постепенно сдвигается, намекая на скорое наступление вечера. Лучи ложатся на траву и мох золотистым пламенем; еще не совсем багровым, но и не светло-желтым. Чонгук чувствует умиротворение. Белокурый юноша еще перебирает разные мелодии, изредка подсказывая пташкам, какую им стоит исполнить следующей. Нет ни правил, ни ограничений, ни запретов. Чонгук перестал бороться со своим страхом. И теперь старается победить чужой. — А мне хорошо, — спустя минуты молчания шепчет Чонгук, подхватывая фиолетовый цветок. По словам Чимина, многие сорта возвели здесь искусственно, так что такие оттенки вполне имеют место быть, — Есть способ поделиться этим и с тобой? Юноша как раз поднялся для того, чтобы пододвинуть уложенные на земле стебли, до которых сидя доставать уже стало сложно, и прежде, чем сесть, он по-доброму усмехается. Чонгук ощущает на предплечье чужую ладонь и поднимает глаза на белоснежное лицо. Ветер играется с легкой накидкой, откидывая ее в сторону и напоминая Чону о существовании страшного рубца под красивой ключицей. Сердце болезненно сжимается, и это замечает Чимин, изучая молодое лицо, скривившееся в искреннем сожалении. Юноша явно не стыдится своих шрамов, но отчего-то такие невинные взгляды Чонгука его смущают, и он поправляет одежду, тяжело выдыхая. «Что я могу сделать? Если бы мне было страшно, что бы я?.. Ну конечно…» Жест Чимина означал нечто вроде «не беспокойся об этом» и был достаточно коротким, поэтому парень, переживая, что упустит подходящий момент, если сначала положит на траву венок, а затем поднимется, – в спешке раздвигает руки в стороны, в одной из них держа цветочное творение, и сбагривает белокурого юношу в объятья, прикладываясь щекой к чужому упругому животу. — Свобода – это вовсе не о страхе, — тихо начинает Чонгук, надеясь, что его спонтанный порыв не восприняли враждебно – Чимин все еще стоит истуканом, — И воздух выбивается из легких не из-за него, — он тихонько подталкивает юношу к себе, несильно надавливая на поясницу. Стройные ноги сдвигаются в нужном направлении. Когда же их обладатель подходит достаточно близко для того, чтобы Чон не заваливался корпусом в сторону, парень ласково поглаживает спину Чимина и невзначай усиливает хватку рук, — Свобода – это дар, — он выдерживает паузу, вслушиваясь в ускоряющиеся сердцебиение через тонкую кожу, — Подумай, какова природа твоего волнения, — он еще плотнее прижимается, прикрывая глаза и немного хмурясь. Лишь бы сработало, — Ты можешь прогуливаться… — парень запинается, вспоминая, что луг – вовсе не поле, — среди цветов в летний солнечный день, наслаждаться беспечной жизнью в деревне и, вот, плести венки в ле… Разгоряченный монологом Чонгук прерывается осознанием того, что чужие ладони мягко опустились на его плечи. Только сейчас парень замечает, как они были напряжены все это время. — Не думай только о страхе. Я сейчас тоже волнуюсь, но это волнение вызвано не… — Чонгук вновь останавливается. Упоминать побег – не лучший вариант, — не чем-то абстрактным, не ощущением приближающейся опасности, — парень скользит скулой по чужому торсу, слегка задирая майку, и аккуратно утыкается подбородком в район пупка, поднимая глаза на Чимина. Который, как оказалось, уже смотрел на Чонгука, нежно улыбаясь. Парень не мог выдерживать такого взгляда, поэтому вернулся в прежнее положение. По угольным волосам проходятся ладони, ненавязчиво прижимая макушку к телу, — Я чувствую легкость. Я никогда еще не чувствовал себя так. Чимин хихикает, по примеру Чонгука обвивая чужую голову руками, и вбирает воздух легкими, да так глубоко, что выступают ребра, а затем медленно выпускает. Парень замечает, как юноша успокаивается – сердце больше не бьется с бешенной скоростью. А потому он отстраняется, заглядывая в бездонные глаза. Он засматривается на правый, тот, что с дефектом. Да и никакой это не дефект. Это уникальность, выделяющая Чимина из тысячи, миллиона людей. Сначала это казалось пугающе красивым, но теперь… Теперь это невероятно притягательно. — Хочешь послушать о жителях деревни? — Чимин заманчиво приподнимает левую светлую бровь и делает шаги назад, не оборачиваясь, прямо к своему насиженному пеньку. И Чонгук соглашается. Кто бы мог подумать, что в местной деревушке обучаются каллиграфии и вышивке традиционных костюмов? По рассказам юноши, это передается испокон веков и каждый ребенок с малых лет знает ханджу и хангыль и как правильно использовать Мунбангсаву – «четыре драгоценности рабочего стола». Чонгук прежде не задумывался о вещах прошлого, ведь, оборачиваясь назад, он видел лишь картины, написанные костлявой рукой смерти. А сейчас он с упоением слушает, как долог процесс создания ханбока и сколько нюансов стоит учитывать. Вместе с тем Чимин, узнав, что парень не знаком с историей собственной страны, горячо рассказывал о династиях и правящих в то время монархах, подкрепляя личной оценкой каждого. По случайному стечению обстоятельств он успел спеть пару местных песен под одобряющие хлопки Чонгука в ладоши. Казалось, что пролетела целая вечность, однако солнце еще стоит на горизонте, и все же освещает полянку, где двое парней ведут громкие беседы, чуть тусклее. — Я закончил! — довольно заключает Чонгук и гордо вскидывает подбородком. В его руках красуется пышный, действительно объемный венок, в котором чередуются красный, как увядающая роза, синий, как грозовое небо, и фиолетовый, как налившийся виноград. Налюбоваться творением не представляется возможным. — А вот и нет, — по-ребячески отвечает Чимин, перевязывая высокой прочной травинкой место, соединяющее два конца цветной шляпы, а поверх добавляет стебелек с синим бутоном, которого в общей гамме не наблюдается, — Тебе нужно закрепить. Птицы более не исполняют песен, а только обмениваются нечастыми «чирик». Лишь ветер наполняет лес звуками. Чонгук, кинув твердое «понял», укладывает венок на пень и, решив повторить за Чимином, пулей летит к белым цветам, аккурат расположившимся у деревьев. Уже стоя среди снежного покрова, парень ищет самый красивый бутон. Сначала он наклоняется к одному, но лепестки оказываются слишком большими. Тогда он присматривает другой, но и тот не угождает – сердцевина маловата. Стоит ему, не отрывая глаз от идеального претендента, привстать и подскочить к цветку, как по щеке лезвием проходится кончик шершавой острой ветки. — Сука! — шипит Чонгук и тут же проводит рукой по ранению. «Снова в том же месте?!» Но крови, кажется, нет. Значит, будет жить. Осторожно отламывая стебелек, парень не забывает и о травинке, после чего спешно возвращается к Чимину, который задумчиво, но с улыбкой на лице, смотрит куда-то вдаль. Чон, еще немного хмурясь и дергая щекой, оценивая боль, с трепетом завязывает последний узелок. Он вытягивает руки с результатом своих трудов и расплывается в довольной улыбке, радуясь проделанной работе. Пользуясь моментом, пока альбинос отвлечен, он подкрадывается сзади и, решив подурачиться, сам надевает венок, как корону, на белую макушку. Чимин тут же встрепенулся. Он встает, вместе с тем оборачиваясь, и сладко улыбается, заменяя этим слова благодарности, и без промедлений подхватывает свой венок. — Блин, а у тебя четыре цвета, — досадливо бубнит Чонгук, раскрывая свою актерскую игру смехом. Как же много он смеялся сегодня. И правда, венок Чимина горит желтым, красным, белым и ярко-розовым. С одним лишь синим бутоном, заключающим композицию. — Три – тоже неплохо, — Чимин удостоверяется, что шляпка сидит устойчиво (все же не зря они несколько раз примеряли изделия во время плетения), и лишь потом отдаляется, кивая самому себе, — Тебе идет. — Тебе тоже. На белоснежных локонах будто расцвела своя поляна. Роскошный венок, кое-где неровный, отлично прилегал к макушке, касаясь лепесточками лесных цветов ушей и залезая на лоб. Чонгук уверен, что он выглядит ничуть не хуже. — У тебя… — Чимин щурит глаза, отчего ресницы сплетаются в белесую линию, похожую на струйку молока, стекающего с подбородка, — Ты, кажется, поранился. Нежная рука касается лица, оглаживая большим пальцем то место, которое Чонгук по невнимательности задел веткой, а затем отстраняется. Парень замечает красную полосу на бледной коже. Чимин достает уже знакомый Чонгуку платочек и прикладывает ткань на царапину, подтирая выступившую кровь. Он кажется сосредоточенным, но стоит Чону прожигать его взглядом на протяжении всего пяти секунд, как юноша смущенно смеется и бьет кулачком свободной руки в плечо. Но это не помогает, потому как Чонгук не сводит благоговейного взгляда с чужого лица. Выглядит ли это странно? Чонгук не знает. Более того, он об этом не думает. — Ладно, вроде все, — заключает юноша, складывая платочек так, чтобы кровавый след не испачкал кармашек майки, — Потом обработаем тебе достойным образом, — Чимин тут же начинает озаряться по сторонам, будто выискивая что-то. Его персиковые губы сжаты, как при раздумьях. Он даже невзначай прижимает кулачок к груди. Позади не смолкает ветер, поддувая легкую одежду и тревожа прядки волос. Картина искажается, будто на реальность наложили эффект Вертиго, будто некогда потухшая искра в глазах Чонгука вновь пронзила безжизненную радужку, прокладывая себе путь. Вокруг ни души. И Чонгук, что с особым волнением делает узелок на память, будучи не в силах оторваться от силуэта, сотканного из чистого света, с приятной тоской улыбается, чуть приподнимая внутреннюю часть брови. «Как было бы здорово встретить его раньше». Чимин отмирает и решительно направляется к желтому островку, без промедлений плюхаясь на бутоны. Чонгук на это лишь усмехается и с резвым «была не была» подбегает, приземляясь совсем рядом. Он случайно задевает юношу, тот ойкает, но не отодвигается, позволяя Чонгуку устроиться плечом к плечу. Руки обоих покоятся на животах. Немного сбивчивое дыхание Чона сейчас идеально гармонирует с «размеренным» дыханием Чимина. Сладковатый запах альбиноса действует убаюкивающе, как легкое снотворное. Интересно, сколько сейчас вообще времени? Перед глазами – и карими, и голубыми – плывет безгранично большое небо, ненадежно спрятанное за пушистыми облаками и кронами деревьев. Лучи некогда слепящего солнца теперь вовсе падают под косыми углами и нисколько не прожигают сетчатку. Наоборот, свет, разбросанный по лесу и поляне вразнобой, создает особую атмосферу. Уют, умиротворение, наслаждение. Этот день Чонгук будет считать своим вторым днем рождения.Lowry – Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer
— Такое безрассудство, — парень прикрывает глаза рукой и не сдерживает смешка, вызванного противоречивыми эмоциями, названия которых Чонгук с точностью не вспомнит, — Я за сегодня сжег слишком много мостов. — И как ощущения? — шелест указывает на то, что Чимин повернул голову. Его расслабленный голос, ласкающий уши, заставляет Чона вновь глупо улыбаться. — Тепло, — возвращая руку на торс, парень тоже роняет голову набок, сталкиваясь с томным взглядом ярких глаз. Белые ресницы лениво опускаются и так же поднимаются. Доверие. Именно так оно выглядит. — Знаешь, в свободе что-то есть, — Чимин смеется, когда чужая ладонь ворошит его волосы. — И еще мне пришлось тебя убеждать, — театрально произносит Чонгук, что сопровождается кряхтением, когда он переворачивается на живот – все же тянуться дальней от Чимина рукой было неудобно, так что, чтобы беспрепятственно подразнить того, парень принял решение опереться на локти, — Сдавайся. — Мне нужно время, — Чимин картинно выдыхает из разряда «оставьте меня в покое наконец», поджимает губки и отворачивается к лесу, как бы недовольно сложив руки на груди. Чонгук прыскает со смеху. — Только подумай, — Чонгук мечтательно ахает и хмурит брови в терпкой усладе, — Ни какая дорога не имеет препятствий. Воля глупостям. Разве не прекрасно? Белокурый юноша переворачивается на спину, подкладывает ладонь под голову и, поглаживая другой рукой живот, уставляется в небосвод. Лицо принимает абсолютно спокойное выражение, и Чонгук, лишь мельком взглянувший на него, тут же возвращает внимание. Его улыбка не спадает, но мышцы расслабляются, поэтому со стороны парень выглядит, наверно, устало или, скорее, вымотано. Смотря на Чимина, прекрасного незнакомца, рядом с которым сердце трепещет, Чонгук замечает за собой, что готов расплакаться. «Как странно. Я счастлив как никогда. Но…» Чимин не понимает своего счастья. А Чонгук хоть жизнь готов отдать ради свободы, запах которой стал таким привычным. Он хочет жить в той деревне за двумя покосившимися домами. Хочет просыпаться по утру от бьющих сквозь шторы солнечных лучей, от ранних разговоров прохожих, остановившихся под окнами, от песен птиц, недавно умывшихся капельками росы, от мягкого ветерка, ласкающего щеки и нос, от закипающего чайника на убранной кухоньке, от чьих-то нежных слов, желающих доброго утра. Он хочет идти по широким улицам и срываться на бег напрямую в негустой лес, хочет часами сидеть в окружении высоких стеблей душистых цветов, хочет бегать среди зарослей в погоне за расплывчатым пятном, хочет обследовать каждый уголок старых ветхих зданий, хочет ловить вдохновение на поляне, окруженной деревьями, хочет держать кого-то за руку, возвращаясь по тропинке домой. Он хочет изучить каллиграфию, обучиться шитью, дать волю тем навыкам, о которых он успел позабыть, хочет познакомиться с каждым человеком, обитающем здесь, узнать его историю, хочет навещать соседей по вечерам, устраиваясь за большим столом и заводя разговоры за чашкой чая, хочет читать перед сном, делая пометки карандашом и записывая в блокнот всплывающие идеи, хочет засыпать, обнимая кого-то родного. Он хочет знать, что завтрашний день не последний. Но он не может. Чимин может. Долгий взгляд карих глаз вынуждает Чимина отвлечься от вечернего неба и повернуть голову. Он раскрывает рот, точно намереваясь что-то сказать. Но ни один звук не успевает слететь с пухлых губ – юноша замирает и на какое-то время перестает дышать. Чонгук слабо улыбается. Его внутренние уголки бровей приподняты. Веки опущены. Ничего особенного. Вот только царапину на щеке жжет. И взгляд размывается. Чимин осторожно приподнимается на локте, не сводя обеспокоенного взгляда. Юноша снова учащенно дышит. Он легонько шлепает Чонгука по плечу, тем самым намекая подняться, а когда тот повинуется, то молниеносно утягивает в объятья, прижимая к себе всей силой изящных рук, позволяя пропитывать тонкую ткань накидки струйками слез, сошедших без разрешения Чонгука. Чонгук взрывается. Он даже не пытается сдержаться. Его тело содрогается, он всхлипывает в чужую бархатную шею, оставляет горькие слезы на оголенном плече и жмется ближе, ближе, ближе. Ослабленными пальцами хватается за чужую стройную спину, которую отпускать уже не хочется никогда. Первые за два года слезы. Пугает ли это? Сильнее, чем что-либо. Его угольные волосы то нежно перебираются, то успокаивающе гладятся. Порой крохотные руки зарываются в пряди и безысходно сжимаются, словно этим Чимин пытается показать всю боль, испытываемую на пару с Чонгуком; которую он желает разделить. Звуки затихают. Певчих птиц не слышно, как и беспризорного ветра. Затихают и краски, облачаясь в непроглядный черный. Но их пробивает свет. Свет, что носит человеческое имя. — Я сдаюсь, — громкий вкрадчивый шепот отдается эхом в голове, в самой душе, — Я… — юноша срывается на тихий всхлип и ужасно тяжелый для ушей Чонгука вздох. Ему труднее всего слышать, как надрывается чуткий, мягкий голос, и потому он с новой силой заходится рыданиями, — я верю тебе. Чимин, как в последний раз сжимая Чонгука в родных объятьях, отстраняет его, тут же искажаясь в сожалеющей улыбке. Он старается без резких движений утереть соленые дорожки, которые даже не успевают застыть, как снова омываются горячими слезами. Мокрые пальцы он вытирает об одежду, а кончиком платка, высученного из кармана, старается подтереть нос. — Я так рад встретить тебя, — не своим голосом смеется Чон, поджимая губы, трещины которых щиплет. Это смех, полный надежды, благодарности и неумолимой печали. Чимин рывком притягивает обратно к себе, не в силах видеть Чонгука, раздираемого глубоким чувством. Чонгук хочет остаться. Как же легко было не думать о Минджи. Как было легко дышать, бежать, смеяться. Все стало реальностью. А всего-то нужно было выпрыгнуть из гребаной машины. Ха! Подумать только – свобода всегда была в руках Чонгука. И почему он раньше этого не зачемал? Он мог бы продумать план, даже если на это потребуются годы. Он мог бы попробовать претворить его в жизнь и наверстать все то, чего его лишили, что у него нагло отобрали и положили на верхнюю, самую дальнюю полку. Нужно было всего-то взять стул. Даже если не получится – Чонгук будет знать, что он пытался. Ведь свобода того стоит. — Послушай меня, — белокурый юноша выводит Чонгука из транса, утыкаясь в его лоб своим. Парень медленно и устало хлопает глазами, наконец высохшими от слез. Разве он не погрузился в мысли минуту назад? — Свобода – это не о страхе, так? — неровное дыхание, скачущая интонация, несвойственные запинки на полуслове. Чимин звучит иначе. Звучит так, будто он ломается так же стремительно, как и Чонгук, — Тогда пора действовать. Он проводит носом по скуле, рана на которой особенно раздражилась, и нерешительно склоняется к подбородку, но тут же возвращается. Однако через секунду Чонгук чувствует, как его губы, такие порочные и грязные, целуют губы, абсолютно невинные и чистые. Эйфория окатывает его с головы до ног. Трепет разрастается новой волной дрожи, бьющей электротоком. Рука невольно дергается, сжимаясь на тонкой талии. Чонгук никогда не чувствовал себя счастливее. — Не забывай, какова на вкус свобода, — Чимин отстраняется и выдыхает в приоткрытые губы, тут же накрывая их вновь. Тягучий поцелуй сносит крышу. Чонгук жалобно всхлипывает, будто прося больше. Он отчаянно цепляется за одежду, волосы, кожу, неумышленно царапает лопатки и загривок. Он жмется ближе, позволяет Чимину сжимать его волосы в сильной хватке, подстраивается так, чтобы ни на секунду не отрываться от мягких влажных персиковых губ, подрагивающих от подступающего плача. Это не сравнится ни с одним поцелуем. Ведь этот – первый. Первый добровольный. Первый, разделяющий боль. Первый, который отдает, а не отбирает. — Чи… Чаю, — Чонгук утыкается в бледную шею, хватая ртом воздух. Чаю оглаживает каждый участок тела, который ему доступен, прижимаясь виском в смольную макушку, но прикосновения становятся все легче, с каждым моментом неуловимее. А парень все пытается слиться с аккуратной фигурой, не желая отпускать. — Не забывай меня, Чонгук.Limbo – Lissom, Julien Marchal, Lowswimmer
Парень распахивает глаза. Беспощадное солнце повсеместно распускает свои лучи, в миг прожигающие сетчатку чуть ли не насквозь. Тепло, оседающее на коже красными раздражениями, разрастается ярким пламенем до размеров, невиданных даже самыми большими королевствами, между руинами которых холодным ветром разносится пепел и людской прах. Онемевшее тело, не двигавшееся так давно, не позволяет пошевелить и пальцем. Мышцы атрофировались, да так, что хоть топором руби – не почувствуешь. По коже стекают струйки пота, вызванные, наверное, экстремальной жарой, снисходящей сегодня на землю впервые за долгое отсутствие, на которое никто и не жаловался. Запах древесного амортизатора ударяет в нос. Подсвеченный черный режет глаза. А звук, издающийся рядом, сдавливает в кулаке юношеское сердце, по-прежнему ему не принадлежащее: — О, душа моя, доброе утро. Я купила тебе корн-дог, ты же любишь, — шероховатая ладонь скользит по оголенному колену, чуть похлопывая. Чонгук спал. И не до конца проснулся. Ото сна, в котором он учился летать. Чон с трудом моргает. Надоедливую музыку радио перебивает приглушенная приторная речь широко жестикулирующей Минджи, смысл которой парень не может уловить из-за шума, как от старого доисторического телевизора, циклично разносящегося по черепушке. Чонгук пребывает в состоянии полного дисконтроля. Он обмяк из-за духоты, от которой не спасает даже кондиционер (видимо, Минджи его так и не починила). Парень непонимающе хмурит брови, но они едва сдвигаются с места, и тяжело хлопает немного важными ресницами, рассматривая раскрытые чистые ладони, покоящиеся на таких же чистых коленях. Чонгук мало что помнит. Он ведь сбегал, разве нет? Бежал по полю, споткнулся. А потом… потом явилось какое-то белое пятно, постоянно мелькающее рядом. Запах свежести. Чувство небывалой легкости. Тепло чужого дыхания прямо в губы. Плачь. Хоровод цветов, ускользающий из виду… — …этот пацаненок совсем меня доконал, пришлось один взять. Парень с лицом смертника медленно поднимает голову на еле различимую помеху, немного влево, чуть приоткрыв губы. Минджи очень взбудоражена, она не переставая лепечет о чем-то абсолютно неважном, искажая лицо в эмоциях, за которыми Чонгук не в силах поспевать. Он невидящими глазами смотрит на чужое лицо и не понимает, почему внутри раздается волна протеста, отторжения и неприязни. Он всегда испытывал это? Оставляя девушку без внимания, Чонгук отворачивается обратно. По бокам на периферии видны редкие бесцветные дома. Впереди, за лобовым окном, прямая дорога, ведущая в безызвестный для парня город. Она серая, безжизненная, пустая. А на ее середине непоколебимо лежит что-то желтое. Чонгук несильно встряхивает головой, будто это поможет сосредоточить внимание, и, щурясь от назойливого солнца, приглядывается к предмету, все это время покоящемуся на торпедо. Тюльпан. Чонгук долго не сводит мыльного взгляда. Шрам на щеке саднит. Странно. Он давно зарос, ведь миновало столько лет с того дня, как Чонгук, выбравшись с родителями на пикник в поле возле реки, отбежал от взрослых в погоне за белой бабочкой, так плавно кружащей в траве рядом с потрепанным пледом. Он ринулся за насекомым, пока отец с матерью разгружали машину. Ребенок слишком увлекся и, как итог, угодил в небольшой обрыв, наткнувшись на острый камень, больно полоснувшего его по щеке. Однако сердце маленького Чонгука не переставало трепетать от радости. Дитя подскочило на ноги, отряхнуло одежду и помчалось дальше с широкой улыбкой на невинном лице. Бабочку он поймал крохотными ладошками. Впоследствии, конечно, отпустил. Но краски произошедшего еще долго разбавляли его будни. Это было первое приключение. Неужели Чонгук помнит и его? Салон машины разрывается от звуков: Минджи не затыкается ни на секунду, мощный двигатель показательно рычит, басы песни бьют по перепонкам. Но Чонгук ничего из этого не слышит. Он вдруг перестает слышать все, кроме одного. — Я не люблю корн-доги. «Мое имя Чаю».
Примечания:
☆ 자유 – свобода; произносится как "чаю"
☆ тюльпан в Корее символизирует новое начало и счастливый конец
☆ желтый цвет символизирует сознание, разум, рациональную сторону познания мира; свободу и самореализацию
