circle of karma

«Circle of Karma» — FUZI, MASS

      Облачко пара растворяется в промерзшем воздухе, кристалликами льда оседая на обмороженных щеках. Хенджин интуитивно касается их ладонями, но тут же отдергивает — какой в этом смысл, они все равно не теплее сосульки. Морозный ветер ежовыми рукавицами держит в тонусе против воли, хотя Хван и рад бы раствориться вслед за паром.         Не судьба.         Хенджин не любит ноябрь. Мрачное небо не хочет страдать в одиночестве, заслоняя солнце и окутывая суровой печалью людей, чье эмоциональное и физическое состояние столь зависимо от непостоянства погоды. Хенджин проклинает закон подлости, что родился именно таким. В нем и так ресурса на жизнь ни грамма, а подобные угрюмые дни и вовсе хочется проспать. Жаль, работа с душным графиком пять-два с девяти до шести совсем не позволяет. А ведь Хван мог бы жить иначе.         Мог бы, но был слишком юн и глуп, чтобы не упустить свой шанс.         Вся жизнь Хенджина похожа на затишье после бури. Мертвая и безветренная, потому что ураган оставил после себя лишь руины от когда-то так бережно выстроенного гнездышка. И Хенджин, честно, пытался строить все заново, но противные кирпичи будто и вовсе не желали собираться в стену, каждый раз вновь и вновь рассыпаясь от неосторожного движения.         «Нельзя занять сердце, в котором уже нет места».         «Сначала разберись со своими чувствами к бывшей, а потом уже на свидания ходи».         «Нельзя быть такой сволочью, Хван. Не используй чувства других людей, чтобы залатать дыры в собственной душе. Это эгоизм — вырезать для заплаток куски из чужого сердца».         Но нет, Хенджин вовсе не сволочь, никогда не хотел таким быть. Не хотел, но кажется, невольно стал. Друзья и семья всегда желали ему лишь лучшего, а потому так старались свести с кем-то. А Хван и не отказывал, ведь искренне надеялся, что все пройдет, что сердце перестанет ныть и болезненно метаться в груди, скучая по его согревающим прикосновениям, стоит лишь встретить нужного человека.         Наивно? Наверное…         Сейчас Хван и сам понимает, что дурак конченный. А потому и попытки встречаться перерезал все на корню — больше не хотелось делать окружающим больно. Разбитая душа — кара, которую даже врагу пожелать жестоко, не то, что людям, которые были добры к тебе.         И вот Хенджин снова здесь. На том самом месте, где Сынмин ответил ему взаимностью, так глупо подавившись мороженным от слишком прямого признания. Сколько еще раз Хван должен совершить эту ошибку, чтобы наивное сердце, отчего-то все еще бережно хранящее надежду на новую встречу, одумалось?         Больно. Отчего-то так невыносимо больно в груди.         Едва зажженная сигарета выскальзывает из пальцев, падая на мокрый тротуар, и мгновенно тухнет, словно символизирует срок жизни человеческого счастья. Так коротко и хрупко, что способно погаснуть от одного неловкого движения.         Хенджин выдыхает, поджигая еще одну и тут же затягиваясь. Дым наполняет легкие и будто отпускает мысли. Хван, честно, пробовал медитации, но эффект от них для него оказался не столь ощутимым, сигареты помогали как нельзя лучше.         — Парень, чего тут сидишь? — запах перегара ударяет в нос, и Хван оборачивается, когда скамейка скрипит под тяжестью веса незнакомца; мужчина лет за сорок почти заваливается рядом, проливая из бутылки часть коньяка, что звонкими брызгами плюхается в лужу рядом с уроненной мгновение назад сигаретой.         Но Хенджин на вопрос так и не отвечает, лишь делает еще одну затяжку, откидывая голову и выпуская к небу плотный клуб дыма. Хван не не хочет отвечать, скорее, просто не знает, что именно должен ответить. И правда, почему он тут сидит?         — Понятно… Можешь не отвечать, и так все очевидно. Разбитое сердце, значит.         «Разбитое сердце?» Любовь?         Нет, Хенджин вряд ли назвал бы это так: когда любишь, сделаешь все, чтобы остаться рядом. Но они же, напротив, совсем не слышали друг друга. Или просто не захотели слушать — гордости было многовато. Были слишком юными и вспыльчивыми и, вероятно, просто не умели любить.         Чувствует ли Хенджин эту «гордость» теперь? Едва ли. Только сожаление, что не засунул ее самому себе в задницу; возможно, не стал бы сейчас таким мазохистом.         — Не знаю, — Хван признается честно; он не уверен, почему продолжает приходить сюда, почему потакает нелепым желанием своего сердца, хотя в них нет ни грамма логики. — Я продолжаю поступать по-глупому каждый раз, хотя знаю, что никого здесь не встречу. Это так бессмысленно.         — Но ты встретил меня.         Мужчина разводит руками, делая еще один глоток уж слишком крепкого напитка, и ставит бутылку совсем на край скамейки, что кажется — один неаккуратный взмах рукой, и она точно разобьется. Хенджин и рад бы посмеяться с такой попытки случайного собеседника в каламбур, но как на зло выходит лишь натянутая кривая усмешка. Не желая обижать и без того уже обиженного судьбой человека, Хван искренне надеется, что он ничего не заметил.         — Не всегда наши поступки имеют смысл, но это вовсе не значит, что они глупые, — вопреки ожиданиям Хенджина, незнакомец лишь задумчиво улыбается и поднимается со скамьи. — Иногда стоит довериться сердцу, возможно, оно приведет тебя к чему-то большему, чем ты думаешь. Но выбор, конечно, остается лишь за тобой. Бывай, парень.         И мужчина так и уходит, оставив на скамье свою пустую бутыль из под виски.         Стеклянная бутылка чуть пошатывается на краю от неловкого ерзания Хенджина, лишь немыслимым чудом все-таки не падая вниз. А жаль. Хван ощущает себя сейчас этой бутылкой — опустошенной и бесхозно брошенной, словно из него выпили все соки — и рад бы разбиться вдребезги. Но он сам виноват, что все так: что он до сих пор продолжает приходить на их место, хотя Сынмин за годы ожидания не появился ни разу. Да и вряд ли появится, ведь они ни о чем не договаривались и ничем друг другу не обязаны. В голову вновь лезет дурацкий вопрос: зачем я здесь?         Хенджин докуривает сигарету за одну затяжку.         Жалкий. Отвратительно жалкий.         И это его карма.         В последний раз. Хенджин обещает самому себе, что это в последний раз, когда он пришел сюда. Сможет ли он справиться с этим? Хван не уверен, но кажется, у него не осталось выборов.         Наверное, пора с этим всем завяз…         — Молодой человек, уберите за собой бутылку, если собираетесь ухо… — знакомый голос, до боли щемящий сердце, плотной ватой обволакивает слух Хенджина, меняя реальность местами со сном, и Хван спотыкается на месте и невольно давится так и не выдохнутым прежде дымом, который теперь плотной пеленой на доли секунды заслоняет образ подошедшего человека.         Совсем нереальный.         А может, Хенджин просто уже мертв, нелепо задохнувшись в собственном дыме? Если и так, то Хван не захочет возвращаться.         — …дить, — голос Кима затравленно надламывается; не показалось.         Бах.         Бутылка скатывается с края и безжалостно бьется о стену, так тщательно выстраиваемую Сынмином последние четыре года.         Больно. Так больно.         Кажется, стена крошится в пыль его собственных воспоминаний, когда в чужом затуманенном взгляде он читает перемешанные с шоком сожаление и скорбь. Хенджин выглядит совсем не так, как Ким себе представлял. Всегда короткие растрепанные волосы отросли почти по плечи, и он сильно вытянулся в росте, что его теперь запросто можно было принять за модель. Но, хотя новый образ Хвану безумно шел, замученный взгляд и так несвойственная ему прежде неряшливость все портили. Да и смог ли бы Сынмин узнать его, не заглянув в глаза, если его бывший никогда прежде не брал сигарету в рот? Кима ломает изнутри от таких мыслей.         Так ведь не бывает.         — А если я не собираюсь уходить, — Хенджин почти дрожит; его глаза сильно краснеют и слезятся от сухого ветра, но он упорно держит их открытыми, словно моргни он сейчас, и Ким растворится миражом в пустыне, оставив Хвана одиноким путником без надежды на спасение, — …уйдешь ты?         Сынмин молчит. Он молча делает шаг к скамейке, глухим звуком каблука стуча по тротуарной плитке. Молча собирает осколки от бутылки озябшими от мороза, покрасневшими пальцами. Молча и без колебаний выбрасывает каждый кусочек разбитого стекла, что с жалобным звоном падает на дно урны.         Хенджин отчего-то чувствует, будто выбросили его. Выбросили и заживо похоронили в непроницаемом гробу из субстанции с громким названием «молчание».         Что же… Если надежда умирает последней, то кажется, Хенджин давно уже мертв, и его надежда наконец-то последовала за своим хозяином.         — А ты хочешь, чтобы я ушел?         Намертво заколоченный гроб вдруг раскалывается в щепки.         Не только Хенджин тот, кто страдал все это время, не только Хенджин скучал и годами не мог отпустить. Нет, Сынмин сожалеет ничуть не меньше. Сожалеет, что был слишком юным и зависимым от чужого мнения, что слишком много думал о будущем и не ценил настоящее. Сожалеет каждый раз, когда пальцы так и не осмеливаются нажать на кнопку «удалить», пролистывая галерею.         Он помнит их нелепое знакомство и перепутанные тетради, потому что у обоих оказались слишком схожие вкусы на музыку и «DAY6». Помнит песни, что писали вместе ночами в общаге, комендантшу, от которой постоянно получали за шум, и соседа Хенджина, которого затем успешно выселили в бывшую комнату Сынмина, «чтоб не возникал». Он помнит билеты в первый ряд, ради которых решились исполнять живую музыку в баре, хотя оба были неуверенными самоучками с юрфака и бизнесфака, и концерт, который успешно просрали, потому что бездари безголовые и, собираясь идти куда-то, нужно вообще-то проверять, все ли взял, а не целоваться в дверях полчаса, а потом сломя голову бежать на концерт, на который и так уже опоздал, так еще и обнаружить при входе, что забыл билеты. Помнит издевки бесшабашных друзей, когда признались, что начали встречаться, и насмешки по типу «добро пожаловать, в наш дружный гейский коллектив». Помнит нелепые свидания, где все вечно шло «не так», и то ливень из парка прогонит, то компьютер в игровом кафе сломают…         А потом узнают родители, и вся эта идиллия рушится подобно карточному домику от дуновения едва ощутимого ветерка, в очередной раз доказывая, насколько счастье хрупко. Никто оказывается не готов бороться за него до конца.         — Не хочу.         Хенджину не хватает мужества, сказать что-то еще. Ему казалось, что за все эти годы в нем скопилось столько невысказанных слов и чувств, которые непременно нужно озвучить, но лишь столкнувшись с судьбой лицом к лицу, Хенджин понимает, что не способен. Сынмин сейчас так близко, но в то же время так далеко, ведь прошли годы; едва ли Хван сможет угадать хоть самый крохотный факт об этом уже совсем мужчине. Может, он и вовсе уже женат? Хенджин не знает. Время неумолимо пожирает все оставленные шансы, обращая прошлое в зыбкий песок, что сочится сквозь пальцы; и Хван не успевает его удержать.         Он не уверен, о чем думает Ким.         Что, если это и есть конец? Неужели такова их судьба в этом бесконечном кругу кармы?         — Ты свободен в воскресенье после обеда? Хочешь встретиться… хен?