Юра без моря и Костя не Эрнест

И пока эта муха будет гладить свои лапки И я буду говорить, что у меня все в порядке В среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз Вот и я солгу сейчас А потом ты уйдешь Ты уйдешь, а я останусь Станет странное сердце Бестолковая усталость И я буду бояться остаться один на один С этой комнате цветных пелерин Тобою связанных на мне пелерин

***

Получив признание Юра только вымученно улыбнулся и точь-в-точь Данис шепнул: «Ей богу, дурной». В его холодных не ровных пальцах сигарета казалась неотъемлемой частью тела. Он ничего не сказал Косте в тот вечер, играясь с его волосами и безостановочно, раз за разом, затягиваясь. Лишние слова, лишние люди, мир лишний пока Челябинск стряхивает пепел на пол. Лёжа на костлявых коленях Уралов подставляется под пальцы, чувствуя как волосы цепляются за мозоли желтоватых рук. В трещинках моторное масло, под чуть отросшими ногтями грязь, уже въелась в пластины. Пустой дом, пустые числа их пустого возраста и опустевшие они не в силах поднять голос. Они могли бы ругаться, обвинять друг друга, но им слишком важно быть вместе, уже успев побывать порознь, Юра отказывался отпускать Екатеринбург. Сумерки ощущаются легко, за незашторенными окнами неоны и фонари с лампами, будто Юрины глаза. По улочкам, как по капиллярам и по венам, точно бактерии, ползут, бегают люди. После войны Костя пытался вытравить эту болезнь, выветрить сигареты и смог, как когда-то из себя. Но Челябинск сам распахнул объятия навстречу смерти, обнял её как старого друга, и повёл в глубины разума. Невозможно вылечить того, кто этого не хочет. — Спасибо, спасибо тебе, — Костя своими огромными ладонями накрыл свои глаза, — спасибо за то, что выслушал, ты не представляешь, как это важно для меня… — Честно, хотел гнать тебя взашей. Типа, какого хера, Катюха? А потом подумал, почему? — Отодвинув руки с лица Уралова Юра выдохнул дым в смуглое лицо, — Ты ничего не сделал, нет виноватых в чувствах, не думаю, что ты бегал и орал, как втюриться в друга? У Кости дрогнула нижняя губа и он не сдержался, глухо начиная смеяться. В его голове луна имела Юрины черты.

Он был слишком простодушен, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства.

Впервые за два столетия Костя смотрит на Юру трезвыми глазами и чувствует, что влюбился снова. Как в годы детства, как в революцию, как в Великую отечественную. В отцветшие глаза, скрывающие внутри нечто большее, чем пара скелетов и котёл чертей. На бледной коже синяки и тонкие, белые полосы шрамов на лице опухшие нижние веки и брови на разной высоте. Сухой прокуренный голос говорит размеренно и совсем без сил, он повторяет: — За что же так с тобой, а? Ты конечно бываешь тупым, но это просто верх безумия. Бля, чё нам делать? Нам.

Прежде, оставшись один, он пел; он пел иногда и ночью, стоя на вахте, когда ходил на больших парусниках или охотился за черепахами.

— Я ничего не хочу, только не отдаляйся. — Самоуничижительная ложь, Екатеринбург непомерно жаден, чтобы не хотеть большего. В последнее время у Юры чаще тянет спину, страдает мигрени и кашляет, в черный, подаренный Катей, платочек. Коля ставит предписания как завет от бога, а Челябинск отмахивается, он уже не чувствует боли разорванных внутренностей. Нет, Юра как никто уважал Колю за его трудолюбие и острый ум, но видел в нём лишь ребёнка. Новые города его времения часто были под своеобразным «патронажем», но только до пятидесяти лет. А Новосибирск под защитой Омска и Томска до сих пор. Костя был даже больше остальных обделён вниманием, Верхотурье, старейший город Урала, уважения в Екатеринбургу не чувствовал. Но, если бы не его воспитание и тяжёлая наставническая рука, Уралов так и остался бы «рабом». Тяжёлое и холодное одиночество пугало Костю больше крови на его руках. Юра по-своему понимал его, любил, может не так глубоко, не так безвозмездно. К своему стыду, Татищев знал об отношении к нему, как когда-то давно, когда он в церкви пел в хоре смертных мальчишек, на него смотрел Костя. Как на сошедшее с гобелена божество, с благоговением и трепетом. Он верил, что этот взгляд неправильный, а поэтому думал только о рыжих непослушных волосах развевающихся на ветру. Цепляясь за страхи и сомнения, как рыбак за крупный улов, будто бы мог обмануться.

Как хорошо, что нам не приходится убивать солнце, луну и звёзды. Достаточно того, что мы вымогаем пищу у моря и убиваем своих братьев.

В мягких облаках, на небе что-то особенное. Юра наклоняется и целует щёку, которая уже кололась. Лицо напротив моментально начинает гореть от смущения и неверия. Маски сброшенный и пришло время знакомиться снова: — При рождении Данис дал мне имя «Челеби», я отдавал всего себя, чтобы оправдать это имя, но и сам не заметил, как запер себя. Мне может, осталось пару столетий, а того о чём я жалею, хватит на четыре века, ты же поможешь мне? В сумерках перетёкших в ночь не видно лиц, они чужие, не знают лица, есть только руки и голоса. — Екат… Марта Самуиловна Скавронская была ко мне очень благосклонна, она хотела видеть во мне обожание Александра к Петру Алексеевичу. Но я не смог. В ней не было ощущения материнского тепла по отношению ко мне. Я назвал её «матушкой» лишь в день её смерти. Я тоже о многом жалею и хочу спросить: Ты сможешь дать мне шанс? У Юры сухие, потрескавшиеся тонкие губы. Их Костя целует как путник добравшийся до спасительного источника.