Цвет скорби

Как и всегда оживлённый Большой Базар, в частности Театр Зубаира принимал гостей, пришедших полюбоваться юной и прекрасной танцовщицей Нилу, которая давала выступление этим вечером. Казалось, оно должно было ничем не отличаться от предыдущих — такое же изысканное, но лёгкое и обворожительное, однако всё-таки некоторые изменения случились. Пока Нилу танцевала, в толпе постоянных зрителей и поклонников она заметила молодого человека блондина, который, судя по всему, пришёл впервые на подобное мероприятие. Девушка была сосредоточена на своих плавных движениях и используемой мимике для придания нужного образа, но тем не менее умудрялась поглядывать на незнакомца. В нём замечалось какое-то беспокойство, словно он не знал, куда себя деть и как взаимодействовать с такими же зрителями. В один момент глазами Нилу встретилась с парнем и, наконец, узнала его: это, скорее всего, был Кавех, никогда прежде не удостаивавший её представления своим присутствием. Спустившись со сцены после танца, чтобы побеседовать со зрителями и принять от них восторженные комментарии, Нилу вскоре сама подошла к тому, кого приняла за Кавеха. — Неужели на моё выступление пришёл посмотреть сам великий архитектор? — без капли иронии и c истинным восторгом спросила Нилу, заставив тем самым обернуться молодого человека. Он уже было собирался покинуть Большой Базар, пугаясь шумной толпы вокруг девушки, но в нынешних обстоятельствах ему пришлось оставить своё намерение. — Ну что вы, кто тут ещё «великий» из нас? — немного смутившись, спросил в ответ парень. Теперь взоры любопытствующей толпы зрителей были обращены на него, как и ясные глаза Нилу. — Кавех, не скромничайте, пожалуйста. Очень рада знакомству и тому, что вы пришли в Театр Зубаира! — Не мог не прийти однажды, столько наслышан о ваших танцах, — уже «надев» маску самоуверенности, ответил молодой человек. Образ успешного, богатого и независимого помогал ему вести себя раскованно, иначе некоторые отвратительные мысли в голове заглушили бы все достоинства, обличив его перед обществом. Этого нельзя было допустить — для всех у него всё в порядке. — Надеюсь, только хорошего? — легко засмеявшись, уточнила Нилу. Хотя она и регулярно слышала хвалебные речи в отношении её таланта, мастерства и профессионализма, ей хотелось услышать мнение другого человека, такого же творца, как и она сама. — Ещё бы! И могу сказать, что всё чудесное, сказанное в ваш адрес, несомненная правда. Смотря на ваш танец, я словно оказался в другом мире — без забот, волнений и тревог, а заставить зрителя полностью погрузиться в другую атмосферу — настоящее искусство. Нилу улыбнулась, довольная словами Кавеха. Но его немногословность несколько озадачила её: он всегда такой или стоящие рядом гости, заинтересованные диалогом двух известных в Сумеру людей, каким-то образом нервировали молодого человека? — Я думаю, что ваш Алькасар-сарай не менее искусен, если позволите, — вдруг, довольно резко вмешавшись в разговор, сказала некая девушка то ли из театральной труппы, то ли просто зрительница. Однако её слова, хотя и выражали похвалу, прозвучали для Кавеха, как гром среди ясного неба. Нет, только не здесь, только не сейчас! Ну за что ему это всё?! Криво улыбнувшись, Кавех кратко отблагодарил девушку и внутренне обрадовался, что Нилу уже стала общаться с другими гостями Большого Базара — у него появился шанс, наконец, тихо уйти. Несмотря на то, что фраза была ему сказана всего одна, он, однако, никак не мог выкинуть её из головы. Мысли о прошлом всё сильнее и сильнее заполоняли разум, хотя именно для того, чтобы от них избавиться он и пришёл изначально в Театр Зубаира. Танец Нилу был так прекрасен, что на какие-то мгновения заставил Кавеха забыть о чувствах вины и стыда, но его бесцеремонно вернули с небес на землю. Впрочем, нельзя во всех своих бедах винить других людей, он сам виноват, что расчувствовался лишь от одного чужого предложения. А раз так, значит должно последовать наказание… Или очередная попытка заглушить мысли — Кавех придумал направиться в таверну с чётким намерением заказать несколько бутылок крепкого вина. На улице был тёмный вечер, но люди всё ещё гуляли и наслаждались теплом и хорошей погодой. Лёгкий ветер развевал листья на деревьях, заставлял цветы покачиваться из стороны в сторону. Чем-то это напоминало Кавеху самого себя: куда подует «ветер» общества, в ту же сторону у него и меняется настроение. Сам себе невластный, он почти убежал с Большого Базара, и его быстрые шаги заставляли стучать небольшие каблуки обуви по плитке. Слава малой властительнице Кусанали, что Кавех не встретил никого из своих знакомых в таверне: никто не помешает ему пить, пока не закончатся деньги, не откажет организм или его не выгонит хозяин таверны — а забыться в алкоголе было сейчас единственным желанием молодого человека. Несмотря на явно негативное действие алкоголя, Кавех искренне полагал, что его он лечил, служа «лекарством» для истерзанной души. И пока с каждым глотком спиртное распространялось по его крови, он постепенно не то чтобы веселел, но хотя бы успокаивался. И действительно вскоре забыл, из-за чего изначально пришёл в таверну и что довело его до такого состояния. Он знал, что такими вопросами лучше не задаваться — раз пришёл, значит есть причина, и её нужно глубоко спрятать в подсознании, утопить в красном вине. Сколько ушло бокалов или бутылок? Сколько денег он потратил в общей сложности? Сколько прошло времени? Где ключи от дома? Неважно. Важно только то, что стало легко и свободно. Изящное молодое тело Кавеха теперь слегка покачивалось, теряя ориентацию в пространстве, но не до такой степени, чтобы упасть на ровном месте. Он, наконец, ушёл из таверны, сопровождаемый несколькими удивлёнными взглядами встречных на улице: как красиво одет, но как неподобающе напился! Ключ в скважину попал, наверное, раза с третьего, пока рука просто безвольно водила вокруг замка. Кавех даже не намеревался пытаться открыть дверь нормально, он понадеялся на случайную вероятность, что как-нибудь он всё же сможет с помощью своих беспорядочных движений попасть домой. Впрочем, ему и правда удалось. Если бы Кавех был трезв, он однозначно удивился бы: в гостиной горел свет. Однако думать Кавеху намеренно не хотелось: ну горит свет и пусть горит дальше. Более ясным мышлением в тот момент явно обладал только сам хозяин дома — Аль-Хайтам, решивший выйти из гостиной. Пару секунд он вообще ничего не говорил, просто осматривая Кавеха, как будто ища улики на нём, словно на преступнике. Взгляд Кавеха ни на чём чётко сфокусирован не был, он будто смотрел сквозь предметы, всё же обладая зрением. Хмыкнув, Аль-Хайтам сказал лишь: — Опять пьяный. — Волнуешься? — почти насмехаясь, спросил Кавех. Он упёрся согнутой рукой в стену, чуть не упав от усталости на Аль-Хайтама. Тот едва не скривил лицо от омерзения. — Только о том, что ты чуть ли не каждый день приходишь в мой дом в нетрезвом виде, готовый устроить дебош. Аль-Хайтам отошёл от Кавеха, который качнулся, грозясь попасть по нему свободной рукой. — Дебош? Дебош?! — в некотором умопомрачении повторил он. — Да я…! Я просто до спальни дойти хочу! — Если ты думаешь, что я прикоснусь к тебе в попытке помочь добраться до ближайшей горизонтальной поверхности, то могу предложить только свалиться на пол. Поговорим, когда протрезвеешь. После этого Аль-Хайтам и вовсе покинул коридор, уйдя к себе в спальню, и демонстративно громко щёлкнул замком. Да, много воды утекло со студенчества: кто бы мог подумать, что раньше Аль-Хайтам вполне касался Кавеха при иных, впрочем, но более приятных обстоятельствах. Зарычав от злости, Кавех стукнул кулаком по стене. У него и мысли не было о том, чтобы попросить о помощи, да и в конце концов он был вполне способен дойти до спальни сам, но Аль-Хайтам обернул ситуацию в свою сторону, даже в простом диалоге выставив Кавеха дураком. Однако задетая гордость не переборола опьяневший разум: Кавех подумает обо всём, когда у него случится очередной приступ тревожности, а пока нужно было просто дойти до кровати и крепко уснуть.

***

Видимо, чудо спасло Кавеха от «банкротства», но в меньших масштабах: он не пропил все деньги в таверне, ему даже хватит на питание, пока… Пока, наверное, небеса не пошлют ему какой-нибудь очередной мелкий заказ, за который он возьмётся с душой, но получит слишком маленькую сумму для нормального существования. Тем не менее Кавех довольствовался даже такой работой, ведь с крупными заказами ему как-то не везло. Не желая оставаться очередным вечером дома наедине с Аль-Хайтамом, который должен был вернуться из Академии уже скоро, Кавех снова отправился в Театр Зубаира. На этот раз пробираться в первые ряды, чтобы ближе увидеть Нилу, молодой человек не стал — не хотел попадаться большинству людей на глаза, не хотел опять привлекать к себе ненужное внимание. Он всего лишь желал насладиться представлением и «отвести душу» таким образом — это был более правильный и здоровый порыв, не всё же алкоголем заливать тоску. Наблюдательная Нилу снова заметила архитектора в толпе зрителей: на этот раз он вёл себя более осмотрительно и даже как будто избегал других людей. Ей показалось это странным, поэтому после завершения выступления она не поспешила подойти к нему с очередным разговором: если он ходит на представления, значит, что либо ему понравилось, либо есть какая-то иная причина, которую он утаивает, и, скорее всего, это второе, ведь, будь он просто любителем танцев, он не стеснялся бы таких же гостей, как он сам — вот, как рассудила Нилу. Заметив, что сразу же после завершения так называемого спектакля Кавех покинул Большой Базар, Нилу решила тайно последовать за ним, чтобы понять, в чём причина его возросшего интереса к театру. Безусловно, Кавех всегда для общественности остаётся ценителем высокого искусства и легко можно было возразить Нилу, сказав, что он просто любуется её танцами, но у девушки, проведшей довольно долгое время со скитальцами, обретшими свой дом в том самом театре, уже развилась достаточно хорошая интуиция, чтобы почувствовать: Кавеха что-то беспокоит. Нилу следовала за Кавехом до места его остановки — холма за пределами города Сумеру, пытаясь прятаться за стенами и не шуметь туфлями на каблуках. Ей хотелось подобрать нужный момент, чтобы подойти к молодому человеку, но он заметил её раньше, чем нужно. — Почему вы преследуете меня? — спросил Кавех несколько напряжённо по понятным причинам — он совершенно не знал намерений девушки, готовый подозревать её в разного рода странностях. Нилу заметно смутилась, не зная, как ей правильно начать разговор. — Простите, не хотела доставлять неудобства. Но… я, если позволите продолжить, словно чувствую, что что-то происходит в вашей жизни, что вы решили обратиться к искусству и в частности к моим танцам. Я, может, не в своё дело лезу, но если захотите поговорить, то я могла бы вас послушать. Кавех повернулся к девушке, не зная, что сказать. Он глубоко задумался: Нилу не выглядела как человек, способный предать, но и чистота её побуждений всё ещё оставалась непонятной — ради чего какой-то почти незнакомке вдруг пытаться помочь ему? — С чего вы решили, что у меня какие-то проблемы? — уточнил Кавех, подумав сначала, что Нилу «нашептали» о нём некие тайные информаторы в своих целях. — Вы очень тяжело воспринимаете внимание к своей персоне. Оба раза, когда вы были на моих выступлениях, вы пытались почти сбежать, чтобы с вами никто не взаимодействовал. Вы, быть может, от кого-то пытаетесь скрыться. Кавех засмеялся в голос от отчаяния. Его тяжёлое душевное состояние отпечаталось на лице? Или как ещё объяснить такую проницательность обычной танцовщицы? — Вы это тонко заметили, Нилу, должен признать. Но от самого себя не убежишь, верно? Нилу промолчала, но подошла к Кавеху, потому что до этого не смела приблизиться даже на шаг. Она побаивалась его, тоже не зная, как он может повести себя, он виделся ей как… раненый зверь, который зализывал раны в гордом одиночестве — никогда не знаешь, как он отреагирует: нападёт или даст помочь себе. — Да, но думаю, что от своих проблем бежать и не нужно, — тихо проговорила Нилу, высматривая движения Кавеха. Но он не собирался «нападать». Кавех ничего не говорил сначала, а затем вздохнул, заметив глубоко обеспокоенный взгляд Нилу, и спросил: — Вы уверены, что вам нужно это всё? Я боюсь, что ваши хрупкие нежные плечи не будут способны выдержать груз моей жизни. Нилу скромно улыбнулась. — Я действительно не отличаюсь крупной физической комплекцией, но, поверьте, это никак не мешает мне быть хорошей слушательницей. Иногда нужно рассказать о проблемах кому-то постороннему, кто не в курсе ваших жизненных дел, чтобы ситуацию оценили со стороны. — Раз вы настроены решительно, тогда задам другой вопрос: у вас есть завтра выступления? — Да, но на сегодня я свободна, если вы хотите поговорить. — Тогда… давайте сядем, — Кавех указал на поляну холма, с высоты которой был виден чудесный пейзаж на Сумеру и близлежащие воды. Вокруг росли сумерские розы, а чуть дальше даже персики зайтун — обстановка казалась крайне располагающей к душевному разговору и успокаивающей. — И, пожалуй, стоит перейти на «ты». Нилу кивнула и села на траву рядом. Итак, Кавех и сам не заметил, как благодаря умению Нилу слушать и слышать, понимать, что он хотел донести своей речью, он рассказал ей чуть ли не всю свою жизнь, почти не затрагивая, однако, трагедию с родителями, зато очень долго ругался на соседа по дому, не упоминая его имени, и жаловался на долговую яму. Последнему обстоятельству Нилу закономерно удивилась — со стороны Кавех выглядел как вполне преуспевающий архитектор, и это только укрепило молодого человека в мысли, что его маска самоуверенного и успешного специалиста отлично скрывает внутренние трещины и противоречия. Однако если в начале рассказа у Кавеха ещё получалось сдерживать эмоции, то потом стали проявляться его тайные и глубокие страхи, из-за чего говорить становилось всё труднее. Когда он в очередной раз сказал, что его сосед — невыносимая заноза, он вдруг почувствовал острую боль в сердце, будто она могла физически убить его. Но на самом деле так отразилась на нём странная смесь сильных эмоций — от любви до ненависти, он чувствовал себя одиноким среди людей и покинутым среди толпы, которая шла куда-то вперёд, неся его огромным потоком за собой, но он спотыкался, падал и всё равно никак не мог поспешить за всеми. Кавех вдруг опустил голову, закрывая лицо ладонями, и по его тихому всхлипу Нилу поняла, что он заплакал. Девушка осторожно прикоснулась к его плечу. — В нашем театре тебе всегда будут рады. Кавех промолчал. Нилу продолжила, надеясь своими словами всё же помочь парню. — Когда будешь чувствовать, что тебе нигде нет места, что тебя отовсюду гонят и ты никому не нужен, вспомни всех, кого ты видел в театре. Многие из нас ощущали неприкаянность, но нашли своё пристанище в совместной творческой работе. И ты найдёшь. Нилу, услышав усилившийся плач Кавеха, крепко обняла его. — Я едва ли смогу стать частью вашего общества, — наконец отозвался Кавех, говоря дрожащим голосом. Нилу, выпустив парня из объятий, рывком села напротив него. — Как только ты мог так подумать? Ты невероятно талантливый и добрый человек! Разве могли бы мы отвергнуть тебя? Наша семья большая, но крайне дружная. Не знала ещё Нилу о личной трагедии Кавеха и не могла догадаться, почему последнее предложение так сильно тронуло его, что он зарыдал, кажется, только сильнее. Охнув, Нилу опустила взгляд в землю. Ей подумалось, что она сказала что-то совершенно неправильное, хотя всё было ровно наоборот — девушка выразилась просто и в то же время искусно, сумев задеть глубокие струны души Кавеха. — Прости меня. Я не хотела ухудшать ситуацию, — прошептала Нилу, когда Кавех немного успокоился сам. — Ты говорила всё это из вежливости, пытаясь унять мою истерику? — с лёгким смехом от отчаяния спросил Кавех, посмотрев в лицо Нилу. — Нет! — снова воинственно воскликнула Нилу. — Нет, конечно же! Я действительно считаю и знаю, что если бы ты пришёл в Театр Зубаира, то ни одна душа не сказала бы ничего против тебя. Мы все очень высоко ценим каждого человека, решившего посвятить свою жизнь творчеству и нашему театральному искусству. Театр Зубаира — общий дом, который мы строим нашей семьёй связанных не кровью людей. Иногда сестрой или братом тебе может быть совсем чужой человек, но ты будешь знать его лучше, чем своих родителей. Кавех недолго молчал, обдумывая слова девушки. Ему сложно было представить себя частью общества, где не пришлось бы вести себя наигранно уверенно, где он мог бы быть самим собой — с жизненными трудностями и душевными противоречиями. У него, конечно, были друзья, которым он регулярно жаловался на те или иные обстоятельства — Сайно и Тигнари, но рассказать совсем многое он им всё же не мог и сам не понимал почему. А про романтические отношения с Аль-Хайтамом в студенчестве знали, наверное, только сам Аль-Хайтам и Кавех, настолько тщательно оба скрывали свои чувства друг к другу — и идея такой конспирации исходила отнюдь не от Кавеха. — Не думаю, что я мог бы пригодиться вашему театру, — неуверенно возразил Кавех, смотря на потемневшее почти ночное небо. — А просто болтаться у вас под ногами не вижу смысла. Я бы хотел приносить пользу миру. Нилу не смогла полноценно переубедить Кавеха в тот вечер, но в то же время узнала много подробностей о его душевном состоянии, и это дало ей подсказку для дальнейших действий: если он не способен полноценно оценить вес речи и добрых слов, тогда нужно проявить инициативу и показать ему, что такое взаимовыручка и поддержка в Театре Зубаира. У Нилу появился план, как сблизить Кавеха с людьми на Большом Базаре и одновременно с этим помочь ему выплатить хотя бы часть долга. До последнего сохраняя свою задумку в секрете от самого «виновника торжества», Нилу обратилась к Шейху Зубаиру с просьбой организовать ремонт сцены, а приглашённым специалистом назначить Кавеха. «Заплатите ему как можно больше, а он выложится по полной, будьте уверены. Не сомневайтесь в его таланте и трудолюбии. Он крайне нуждается в деньгах, я же всегда могу дать на пару концертов больше, чтобы заработать», — так сказала Нилу Зубаиру, настоятельно рекомендуя кандидатуру своего друга для такой простой, но в то же время важной для всего театра работы. «Хотя бы немного, но мы поможем ему с огромными долгами. А потом, я уверена, он ещё не раз поможет уже нам». Зубаир, конечно, долго думал над идеей Нилу, но всё же, на её счастье, постарался сделать всё, чтобы отправить официальную заявку на ремонт сцены. В тот день, когда Кавеху пришло приглашение на устройство «небольшого архитектурного изыска» в Театре Зубаира, он даже не сразу догадался, в чём дело и кто за ним стоит, однако, когда он пришёл на Большой Базар, его сопроводили к сцене театра для объяснения деталей предстоящей работы, а там его ждала широко улыбающаяся Нилу, Кавех не смог сдержать свой смех. — Неужели это ты постаралась? — спросил он всё ещё с улыбкой на лице, когда подошёл к Нилу. — Ну что ты, сцена давно нуждалась в ремонте, просто нашлась отличная кандидатура, а я всего лишь рассказала о ней, — Нилу быстро подмигнула ему, но затем — уже серьёзно и методично — начала рассказывать архитектору о пожеланиях по поводу устройства сцены: где нужны были клумбы с цветами, а где лучше поставить световые установки, чтобы выступающие были лучше видны издалека, но при этом не оказались ослеплены излишней яркостью ламп. И вот Кавех со своими коллегами, Нилу и её труппой увлечённо обговаривали те или иные моменты предстоящего хода работы. Кавех был так воодушевлён новой творческой деятельностью, приятной атмосферой, царившей на Большом Базаре и действительной доброжелательностью работников театра, что из-за определённой доли трудоголизма в характере безбожно перерабатывал, уходя домой только ближе к ночи. Впрочем, не то чтобы он очень спешил «домой» — там всегда ощущались некоторая пустота и одиночество, словно олицетворение сердца своего хозяина — Аль-Хайтама. И вот в очередной вечер, когда Кавех вернулся довольно поздно по понятной причине, Аль-Хайтам нашёлся в гостиной, пока читал книгу. На самом деле у Кавеха появилось логичное подозрение, что его сосед иногда даже не читал, а создавал видимость деятельности, просто выслеживая, когда он придёт, что скажет или сделает, потому что уж слишком часто Кавех теперь возвращался домой и наблюдал не тёмный коридор, а освещённый светом из гостиной — Аль-Хайтам едва ли не каждый вечер почему-то сидел не в своей комнате. Кавех, вопреки своему обыденному поведению, ничего не сказал соседу, прошёл мимо, однако его остановил ровный, но исполненный сарказма голос: — Не чувствую винного перегара, а возвращаешься поздно — неужели нашёл другую зависимость? — Не твоё дело, чем я занимаюсь по вечерам, — довольно резко ответил Кавех, не желая даже разбираться, почему его сосед ведёт себя столь странно, как ему стало казаться. Но по какой-то же причине Аль-Хайтам очевидно интересуется жизнью Кавеха, хотя делает вид, что нет. Аль-Хайтам промолчал, но затем ловко парировал: — Верно. Но моё дело, как исполняющего обязанности великого мудреца, быть в курсе того, почему Театр Зубаира запросил именно твою кандидатуру на роль архитектора, хотя подобным обычно такие специалисты, как ты, совсем не занимаются. Кавех удивился услышанному. Он теперь ещё под наблюдением своего соседа даже на работе? — С каких пор ты хвастаешься своим титулом? — наступательно спросил Кавех, подойдя к Аль-Хайтаму ближе. Тот уже давно встал, отложив книгу, как будто подтвердив этим то, что чтение — лишь прикрытие для другой умственной работы, для выслеживания Кавеха. — Я не хвастаюсь, это факт. — Тогда с каких пор тебя заботит над какими проектами я работаю? — не уступал Кавех, подойдя ещё ближе. Со стороны выглядело так, словно он хотел устроить драку. — Это моё личное дело и моя работа. — Меня не интересует твоя личная жизнь, пока она не мешает моему мирному существованию. Следи за уровнем шума, когда возвращаешься, иначе нарушишь мой сон. — Специально буду топать ногами, — почти прошипел Кавех. — Ты всё равно каждый вечер сидишь за книжками! — Потому что ты возвращаешься поздно и сам не замечаешь, сколько от тебя лишней суеты и шума. Лучше я дождусь тебя за книгой, чтобы не тратить время зря в бесплодных попытках уснуть, а потом опять проснуться, когда ты явишься. — Моя работа серьёзнее и грязнее, чем у тебя. Я не сижу за столом целый день, в отличие от тебя. Аль-Хайтам хмыкнул, скрестив руки на груди. — Даже от Нилу было больше пользы для общества Сумеру. Кавеху хотелось думать, будто его сосед вложил в свои слова желчную едкость, но на самом деле всё было несколько сложнее — он проверял свою догадку, «ставил научный эксперимент» на чувствах Кавеха. — О, так ты работал с ней, раз знаешь, что она сделала?! — вскричал Кавех, почти упираясь в Аль-Хайтама из-за желания не то ударить его в лицо, не то поцеловать туда же. Аль-Хайтам же стоял невозмутимо ровно и свысока смотрел на Кавеха. — Она ещё не успела тебе рассказать о своём героизме? — Хватит этого сарказма в её сторону! — Ты ошибаешься. Я говорю искренне: Нилу — самоотверженная участница операции по защите Сумеру, а значит, её можно считать героиней. В отличие, повторюсь, от тебя, проведшего всё время в какой-то командировке. Кавех, если бы мог, взорвался бы от злости. — Нилу — прекрасная девушка и способна на адекватное проявление человеческого сострадания, не то что ты! — Я не спорю. Ты, судя по всему, знаешь, о чём говоришь, так что теперь стало очевидно, с кем ты проводишь вечера, — заметил Аль-Хайтам, многозначительно взмахнув рукой. Кавех почти издал рык. — Тебе-то какое дело? — Совершенно никакого. Нилу живёт просто и счастливо, быть может, хотя бы она научит тебя смотреть на мир иначе. — Не смей говорить о ней ничего! Она и волоса твоего не стоит. — Я нахожусь в своём доме, а поэтому имею полное право изъясняться, о чём хочу и как хочу. — Ты даже не представляешь, как я мечтаю обрести дом тоже! — Так в чём проблема? Заработай денег и построй или купи, а не пропивай при первой же зарплате в таверне Ламбада. Я полагаю, что должен сказать Нилу большое спасибо за отсутствие твоих пьяных вечерних разговоров и относительную тишину в доме. — Как высокомерно ты отзываешься обо всём! — Тебе так кажется и хочется думать. Во мне нет ни капли пристрастий, я лишь сужу о мире с точки зрения рациональности. На этот раз Кавех засмеялся. — «Ни капли пристрастий»? Тогда что значит эта твоя заинтересованность в том, чем я занимаюсь по вечерам и с кем провожу время? Что, ревнуешь? — насмешливо спросил Кавех. — Отнюдь. Исправить тебя — задача из разряда сложнее, чем получить место Великого Мудреца, поэтому я поражаюсь мужеству Нилу. Не каждому под силу склеить разбитое стекло. — Лучше попытаться, чем язвить и указывать мне на ошибки, ничего не предлагая взамен! — Тебе лишь бы кто-то за тебя что-то сделал, а сам ты когда будешь думать о себе? Сколько ещё лет ты будешь бегать за всеми, как собачка на привязи? — Так вот, как ты видишь меня, бессердечный! — А как ты сам видишь себя? Тебе приятно всегда быть жертвой обстоятельств и даже не пытаться исправить что-либо самостоятельно без помощи других? Если приятно, я боюсь, тут даже знаменитая сумерская медицина не поможет. — Чего ты так печёшься обо мне? — Мне надоели твои истерики, вот и всё. Я хочу покоя в своём доме. — То есть тебя заботит лишь твоё собственное благополучие? — Безусловно, как и любого другого человека со здоровым чувством эгоизма. Я был бы спокоен, если бы знал, что спокоен ты. И от Аль-Хайтама подобные слова звучали почти как признание. Кавех не мог этого не услышать, однако… он просто замолчал, не в состоянии что-либо ответить. Ему почудилась глубоко скрываемая забота или это некорректно сформулированное предложение, из-за которого Кавех услышал больше, чем подразумевалось? — А если бы… твоим соседом был другой человек, то ты ответил бы так же? — спросил, наконец, Кавех, едва понимая, что и думать по поводу отношений с Аль-Хайтамом теперь. — Может быть, да. А, может быть, и нет. Кто вообще утверждал, что я был бы готов принять другого соседа и делить с ним дом? То есть… Аль-Хайтам ещё что-то помнил о студенчестве и, возможно, только поэтому предложил аренду жилья? — Ты пригласил меня не ради денег? — немного удивлённо задал очередной вопрос Кавех. — Деньги — приятный и заслуженный бонус. В круг моих интересов финансы входят только, когда это необходимо мне для успешной и лёгкой жизни без проблем. Так что мой ответ: не ради денег. Твои пары тысяч моры не делают мне ни лучше, ни хуже. — Тогда зачем ты забираешь их у меня? — немного разозлился Кавех, услышав такой ответ. Аль-Хайтам в привычной почти полностью безразличной манере пожал плечами. — А почему я должен был пустить тебя жить бесплатно? Кавех, пару минут назад посчитавший, что Аль-Хайтам мог до сих пор питать к нему какие-то светлые чувства, снова разочаровался и повысил голос: — Хоть капля человечности в тебе есть, ходячая библиотека?! — А сам как думаешь? — едва усмехнувшись, спросил в ответ Аль-Хайтам. Ему явно было особенно любопытно, как-то странно интересно общаться с Кавехом, пусть и адекватным их взаимодействие трудно назвать. Кавех чуть ли не топнул ногой. — Ты невыносим! — Если тебе так нравится видеть, то сколь угодно долго, — снова пожал плечами Аль-Хайтам. В этом и состояло очередное отличие: Кавеху хотелось думать, что между ними ещё возможно возрождение былых чувств, в то время как Аль-Хайтам, наверное, уже давно считал его просто «бывшим», отпустив прошлое. Вопрос, впрочем, был в другом: кто знал, может быть, они оба были бы не против прежней компании друг друга, если бы научились нормально разговаривать? — Неважно, нравится мне или нет, все факты на лицо! — Вот именно. Только перестань смотреть на мир через призму прошлого себя. Мир не стоит на месте, как и люди вокруг. Ты мысленно живёшь в прошлом, хотя вся обстановка буквально кричит тебе о том, что пора двигаться дальше. Повторюсь, пересмотри свой взгляд на мир, и, быть может, ты поймёшь, что всё совсем не так, как видишь ты. Кавеху, к счастью или к сожалению, уже нечем было возразить Аль-Хайтаму. Они, казалось, могли спорить бесконечно, но последние фразы заставили Кавеха серьёзно задуматься. Обычно он не воспринимал слова соседа всерьёз, считая его слишком высокомерным, чтобы тот задумывался о других, но этот диалог, очевидно, показал Аль-Хайтама с немного другой стороны — на этот раз он уже не просто указал на ошибки, но и даже подсказал, что делать дальше, чтобы измениться к лучшему. За его завесой обыкновенной холодности и чрезмерного ума, скорее всего, скрывалось всё же что-то человеческое, иначе зачем бы ему делать и говорить что-то в отношении Кавеха? Кавех с горечью признался самому себе: они с Аль-Хайтамом никогда полноценно не знали друг друга, даже когда встречались.

***

Работа в театре продолжалась, и Кавех действительно получал удовольствие от творческого процесса, какими бы сложностями ни оказывался обременён. Нилу была полностью права: Кавех отлично прижился в кругу других таких же людей искусства и постепенно его дискомфорт от нахождения в толпе стал уходить — он спокойно взаимодействовал с труппой, даже не отказывая себе в приятных беседах о театральных постановках или самих пьесах. Да и рядом с самой Нилу Кавеху было уютно ощущать себя по-настоящему способным и талантливым человеком: она всячески поддерживала его и даже стала предпринимать попытки воодушевить его на разговор с соседом по дому, чтобы конфликты не нарастали, как снежный ком, а решались. В её словах было достаточно много смысла, но Кавех… всё никак не мог переступить через себя и свою гордость, Нилу ведь не знала, что Кавех живёт в доме бывшего парня. Нилу не получала образования в Академии, но природная и житейская мудрость в ней всё же присутствовала — своим поручением она не только помогла Кавеху в материальном плане, но и приблизила его к новым для него людям, давая ему время привыкнуть к более дружелюбной и здоровой атмосфере, чем у него творилась дома. Безусловно, она не знала всех тонкостей чужих отношений, но замечала, как Кавех, приходя на Большой Базар, постепенно «расцветал», становился более весёлым и деятельным. Ей хотелось помочь ему обрести такую уверенность в себе, чтобы он вёл себя подобным образом не только в одном конкретном месте, а вообще всегда, чтобы он не сомневался в себе и своих способностях. Чтобы знал, что несмотря на все его ошибки, ему не нужно быть идеальным, чтобы поддерживать близкие и тёплые отношения с людьми. Театр Зубаира для Кавеха резко контрастировал с домом Аль-Хайтама: в театре было много света, весёлых разговоров и дружелюбия, в доме же Кавеха всегда ждали гнетущая тишина, приглушённый свет из витражных окон и надменный сосед, считающий себя правым всегда и во всём. Тем не менее он жил там, хотел он того или нет, это его временное прибежище, но… даже его он должен сделать приемлемым для себя местом, как он решил. За последнее время Кавех научился от Нилу кое-чему: неважно, где ты находишься, важно то, что ты привносишь в место и какие ощущения хранишь в сердце, как ты смотришь на те или иные обстоятельства. И раз уж так вышло, что Кавех пока вынужден жить со своим «бывшим», это не значит, что нужно ещё больше закапывать друг друга и уничтожать обвинениями. А вдруг сама судьба хочет, чтобы они, напротив, решили свой конфликт и обсудили все недосказанности? Кавех, наконец, решился поговорить с Аль-Хайтамом более честно, более открыто, и неважно, какие будут последствия: выгонит он его из дома или заставит от злости мыть его кабинет до блеска — Кавеху стало резко наплевать, он выскажет ему абсолютно всё, что накипело. Но конфликтовать, ругаться в открытую не хотелось — стоило попробовать решить проблему каким-то иным, более мирным способом. И тогда Кавех придумал «лечить» подобное подобным: если Аль-Хайтам приемлет только чёткость и факты, то надо говорить с ним не метафорами, а напрямую, местами, может, даже грубо, чтобы его не привыкший к нежности разум обработал полученную информацию. Воинственный, воодушевлённый и даже, можно сказать, гордый Кавех пришёл домой раньше обычного, потому что у «нормальных» людей в тот день был выходной, однако ответственный архитектор не мог оторваться от процесса ни на один день, и был настроен на бодрый и серьёзный разговор с соседом. Ему в какой-то степени повезло, что Аль-Хайтам был дома. Он разбирал книги в домашней библиотеке и периодически закономерно прерывался на их чтение и более внимательное изучение, как будто находя в них что-то новое для себя. — Аль-Хайтам, оторвись от своей интереснейшей литературы, мы должны поговорить, — уверенно и почти приказом сказал Кавех, встав напротив кресла, в котором сидел с книгой его сосед. Аль-Хайтам в привычной высокомерной манере и в наигранном недоумении лишь приподнял одну бровь, как будто спрашивая: «О чём это нам с тобой ещё вести диалоги, чтобы я даже оставил чтение?» — Не хочешь — я заставлю, хватит с меня терпеть это всё, — начал Кавех, а Аль-Хайтам, уже поняв, к чему клонилась беседа, с безразличным выражением лица продолжил читать. Тем не менее Кавех не перестал говорить: — Я много думал обо всём, что ты мне сказал тогда и что посоветовал сделать. Не то чтобы только одна твоя речь побудила меня что-то предпринять, я сам был готов к изменениям, но важно не это. Важно для меня стало другое: почему ты говорил мне всё это в принципе? — Мне, как более рационально думающему человеку, проще оценить тебя и твои действия со стороны. Считай, что я сделал тебе одолжение своей бесплатной консультацией, — пока Аль-Хайтам говорил, взгляд его был по-прежнему направлен на страницы книги. — Хорошо, тогда поставлю вопрос ребром: ты помнишь всё, через что мы прошли, будучи студентами, и в глубине души желаешь помочь мне? Аль-Хайтам молча поднял голову и посмотрел в глаза Кавеху. Он… серьёзно это спросил? Он правда сделал это, а не ходил вокруг да около? У Кавеха, кажется, сильнее забилось сердце, когда Аль-Хайтам «одарил» его таким проникновенным взглядом. — Может быть. — А, может быть, — передразнивая от накопившихся эмоций начал Кавех, — ты хоть раз в жизни скажешь правду, а не полуправду? — А что изменится, если я скажу её? Прошлое не вернуть, мы уже давно другие люди, хватит цепляться за былые отношения. — Мы действительно изменились характерами, закрепив в себе юношеские черты, и в некоторых случаях довели их до неприятного максимализма, как, например, ты со своей непробиваемой холодной рациональностью вместо хотя бы доли светлой любви. Однако это не значит, что я цепляюсь за прошлое, я, напротив, учусь его отпускать и прорабатывать. Так ты помнишь всё, что было между нами? — Почему я должен был забыть? — Отлично, тогда повторяю вопрос: ты хотел помочь, когда говорил мне горькую правду в лицо, или просто в очередной раз насмехался надо мной? — У меня не было цели насмехаться. Кавех едва сдержал желание злобно цокнуть: Аль-Хайтам всегда умело выкручивался словесно, пока отвечал на вопросы, но в то же время совершенно не удовлетворял этим собеседника. — Тогда признай, что ты просто волновался за меня, — утвердительно, а не вопросами заговорил Кавех, избрав новую тактику ведения диалога. — Наши отношения не могли ничего не значить для тебя, каким холодным ты бы ни хотел казаться и ни стал сейчас. Аль-Хайтам, кажется, горько усмехнулся. — Допустим. Но это дало свои плоды: ты уже ведёшь себя по-другому и не устраиваешь скандалы, а пытаешься поговорить. — Ты этого добивался? — Частично. Кавеху хотелось зарычать от злости на непробиваемую стену между ним и Аль-Хайтамом. Он как будто разговаривал с роботом, как ему иногда казалось. Во времена студенчества Аль-Хайтам тоже был довольно холоден и местами даже груб, когда говорил всю правду, что он думал, но… Кавех никогда не забудет, как Аль-Хайтам тонко, едва заметно, но тепло улыбался, когда его крепко обнимали на свиданиях. — Ты никогда не жалел о расставании? Аль-Хайтам… молчал. — Ты обижался на меня? На всё, что я сказал тогда? Взгляд Аль-Хайтама изменился: он теперь не казался столь острым и холодным, хотя всё ещё оставался сосредоточенным, погружённым в себя, в воспоминания. — Ты по-своему прав был тогда, и сейчас в твоём мировоззрении есть доля истины, но ты возвёл эмоциональность в абсолют. Я не могу так жить. Мы… слишком разные, чтобы быть вместе, ты сказал это метко тогда. Теперь, видя некоторую встревоженность в глазах Аль-Хайтама, слыша его немного затихший голос, Кавех вдруг подумал: «Он ведь действительно очень гордо и молча ушёл после той ссоры, и я… в тот момент вообще не подумал о том, что он мог чувствовать на самом деле». — Но почему ты промолчал, не возразил? Почему так легко согласился уйти? — А что я должен был сказать? Ты не был готов мириться с тем, что я не самый ласковый и приятный человек, я не был готов к тому, что ты крайне бурно на всё реагируешь. Аль-Хайтам действительно никогда не был простой личностью, с которой можно было бы построить лёгкие отношения, но… кажется, что, когда он и Кавех расстались по инициативе последнего, что-то в Аль-Хайтаме заставило его ещё сильнее очерстветь, стать более холодной и рациональной версией себя. Однако, если он и Кавех встречались, значит, что Аль-Хайтам всё же способен на проявление чувств, отказываясь от них по каким-то причинам, либо не желая поддаваться им, боясь потерять рассудительность. — Так ты… не хотел на самом деле? — с непонятной ему самому горечью спросил Кавех. — Боюсь, что если бы мы продолжили встречаться, то всё равно ничего хорошего не вышло бы. — А если представить, что мы оба начали бы работать над собой, чтобы сгладить острые углы в характерах? — Кавех снова заговорил не напрямую, а некими метафорами, которые были привычны ему, но сложны для трактовки Аль-Хайтаму. — Это лишь гипотетическая возможность. Мы не можем изменить прошлое, — непревзойдённо логично ответил Аль-Хайтам, а Кавех снова не получил желаемый ответ. Кажется, лишь теперь, спустя несколько лет они оба только стали приближаться к началу полноценного понимания друг друга, и настоящие отношения взрослых людей, а не потерянных на жизненной дороге студентов представлялись бы реальной перспективой. — Да, и мысль, что я не могу изменить прошлое, долго не давала мне покоя. Но, кажется, я ещё в состоянии изменить будущее. Скажи, ты готов хотя бы попытаться впустить в своё сердце чувства? — Если они не будут отвлекать меня от простой жизни, — привычно пожал плечами Аль-Хайтам. — А тебе самому никогда не хотелось жить и знать, что есть кто-то, кому ты невероятно важен? — Я вполне могу прожить и без этого, если то потребуется. — Но это не значит, что так комфортно и хорошо. Я понял тебя: ты не против возрождения отношений. Аль-Хайтам промолчал. — Твоё молчание — универсальный ответ. Ты так же молчал и тогда, но теперь я не приму такое: скажи честно, ты бы стал меняться ради меня, если бы счёл меня подходящим партнёром? Через какое-то время Аль-Хайтам немногословно ответил: — Смотря, что ты хотел бы изменить, потому что становиться мягкотелым и податливым тестом в твоих руках я не намерен. Кавех засмеялся. — У меня не было в планах пытаться сделать тебя другой личностью. Раньше, я признаю, такие мысли были. Я мечтал о том, чтобы у нас была романтика, как у многих студентов в то время. Но теперь я понимаю, что у всех разное проявление любви и привязанности. Я… хотел бы извиниться перед тобой за всё, что между нами происходило и в те времена, и совсем недавно. Аль-Хайтам молча отвёл взгляд от Кавеха, не в силах смотреть на него. Почему-то он теперь казался добрым, обходительным и… понимающим, что Аль-Хайтам просто не мог понять — он всегда таким был или только недавно в нём пробудились эти черты характера, делая его… более привлекательным? Не слишком эмоциональный, но и не скупой на проявления чувств, как сам Аль-Хайтам, по-своему умный и способный — в Кавехе безусловно остались множество противоречий и внутренних демонов, но теперь он очевидно над ними работает. Аль-Хайтам понял, что просто не знает, что он думает по поводу своего соседа теперь. На удивление Кавеха, резкая и прямая честность… сработала, сделав их нынешний разговор довольно откровенным, сильно продвигающим их застывшие в прошлом отношения на какой-то новый уровень. Аль-Хайтам, привыкший к тому, что Кавех ведёт себя, как жертва обстоятельств, наконец стал говорить с ним на равных, ощущая, что теперь Кавех взял на себя смелость порассуждать о жизни и что-то сделать самостоятельно. Аль-Хайтам, может быть, в глубине души даже оказался удивлён столь быстрому моральному росту соседа: вот, казалось бы, месяц назад он пил каждые выходные, намеренно заглушая мысли алкоголем, а вот он уже стоит перед ним и где-то внутри себя борется с душевными проблемами. Аль-Хайтам теперь признал: такой Кавех нравился ему больше — инициативный, но по-прежнему чувственный, а не загнанный надуманными противоречиями в угол. Точно они оба так и не установили — они снова пара или всё ещё «бывшие», но какие-то изменения в сторону улучшения отношений явно прослеживались, что не могло не радовать Кавеха. Он, наверное, слишком долгое время не мог душевно вырасти, потому что не отпускал трагедию, случившуюся с родителями, не мог поверить в то, что ему нужно было жить полностью самостоятельно, хотя он и говорил, что повзрослел. Проблема была не в обустройстве быта, а в стремлении быть рядом с кем-то, кто любил бы его. Ему просто по-человечески хотелось душевного тепла. Но во времена студенчества Кавех лишь сильнее травмировал себя неправильным построением отношений с Аль-Хайтамом, который, очевидно, был не самым способным на открытую любовь человеком. Аль-Хайтам по-прежнему выглядел крайне холодным, сдержанным, однако у него, скорее всего, были свои причины так поступать даже в студенчестве, Кавех просто не хотел думать об этом, считая, что тот просто издевался над ним и его чувствами. Личные проблемы каждого, недосказанности и неумение правильно и вовремя поговорить друг с другом привели к тому, что Кавех в истерике просто разорвал отношения с Аль-Хайтамом. И они оба пострадали от этого, хотя пытались делать вид, что им безразличны любовные дела прошлого. Как бы ни вёл себя Аль-Хайтам, а Кавех всё равно искренне полагал, что человеку нужен человек, и даже он в глубине души нуждается в любви. И сам Кавех, пожалуй, только после этого разговора по душам понял, что так сильно зацепило его в неприступном Аль-Хайтаме: на его лице, обычно невероятно спокойном, даже малейшее проявление эмоций прослеживалось явно и никогда не искажало его состояния — он не «устраивал спектакли», подменяя одно чувство другим; если он был, например, счастлив, он кротко улыбался, проблема состояла лишь в ограниченности выражений спектра его эмоций. Его ум, начитанность, его уверенность и деятельность — Кавех мог бы перечислять достоинства Аль-Хайтама столь же долго, как и его недостатки, но одно он понял теперь точно: всё это время он продолжал любить его, как и прежде, лишь насильно притупляя ощущения, отчего жить становилось всё труднее и труднее. Сейчас Кавех с твёрдым намерением изменить свою жизнь к лучшему и быть честным с самим собой и миром смог, наконец, признаться в этом. Покинутый родителями, оставшийся без крыши над головой и без единой моры в кармане Кавех продолжал быть неисправимым романтиком, желающим менять себя и мир к лучшему. Однако теперь это были не бесплодные мечты, а действительно какие-то поступки, способные по-настоящему исправить сформировавшееся положение дел. Как никто другой, Кавех знал, что дом — это не место, это ощущения, это любимые люди, и он решил найти дом в собственной душе, чтобы, где он ни оказался, всегда знать, что у него есть он сам, готовый к действиям и защите себя от жизненных нападений. Невозможно любить другого человека здоровым и правильным образом, пока ты ненавидишь себя — с этой истиной в мыслях Кавех понял, что, быть может, у него получится возродить отношения с Аль-Хайтамом, но если тот откажет, то это не будет восприниматься столь болезненно, ведь теперь он будет открыт новому, другому опыту в какой бы то ни было сфере жизни. Красный — не цвет скорби больше, это цвет любви к жизни, цвет страсти и юной красоты, уверенности в себе и в своей свободе. И постепенно Кавех будет понимать это лучше, в чём ему помогут и он сам, и его новые отношения с людьми вокруг.