Карманное лето

      Леонид Соколов - смышлёный паренёк. Именно так его представляет отец, пока мальчишка смотрит из-под тёмных волн густой чёлки внимательно, фиксируя два холодных осколка чистого неба на очередном репетиторе. Лёня молча ждёт, когда взрослые закончат разговор, и ему объявят график занятий.        Нет, он не хочет на шахматы. Он хочет на школьный кружок по рисованию. Но папа говорит, что шахматы - удел настоящих логиков, стратегов. А худкружок, так, пустая трата времени.       Лёня - смышлёный паренёк. Он согласно кивает. Он знает, что ничего не бывает за просто так. Он знает, что родительские любовь и гордость не беспочвенны, они требуют подтверждения, подпитки. Огонь ведь греет лишь до тех пор, пока ты преподносишь ему ветви, правильно?        На обратном пути к машине мальчишка улыбается и старается идти, не отставая, пока отец излагает новое расписание, держа его за руку. Голубые глаза проходятся по мерно светящемуся спокойным довольством лицу взрослого, и Лёня чувствует приятное колкое тепло на ладошке и лице. Пареньку кажется, что он слышит, как где-то весело потрескивает невидимый огонь.       В школе он учится прекрасно. Делает, сколько требуют. И ещё немного.        Леонид Соколов - это отутюженные брюки, начищенные до блеска ботинки, идеально-белые рубашки и любая строчка из любого учебника наизусть. Он говорит только по делу и только с учителем, ведь школа - для учёбы. Это неопровержимая аксиома, потому что Лёня ещё слишком маленький, чтобы сомневаться и смотреть под другим углом. А маминого серьёзного тона достаточно, чтобы поверить.       Он тоскливо провожает взглядом ребят, но сделать ничего толком осмелиться не может. Поэтому он собирает одобрительные взгляды учителей и алые цифры пять в журнале, бросает их хворостом в свой костёр и чувствует ласковые прикосновения этого огонька, который танцует, отбрасывая на него тёплые пятна рубинового света.       В такие мгновения мальчик думает, что он готов отлично понимать и уметь всё, что угодно, лишь бы язычок пламени продолжал плясать, заботливо обогревая.       Только, вот досада, всезнающий и всеумеющий Леонид Соколов куда-то уходит, обворожительно-вежливо улыбнувшись и сдержанно кивнув головой на прощание, стоит только миру взрослых выпустить из своей цепкой, но привычной хватки. И Лёня остаётся совершенно один, нервно теребит пуговицу рукава рубашки и смотрит на оккупантов площадки по-детски большими, голубыми, как вода в речке, глазами. Смотрит изучающе, настороженно, с трепетом.       Лёня сглатывает вязкий ком в горле. Втягивает носом воздух и фокусируется на ком-то из кричащей, смеющейся гурьбы. Подходит, протягивает в приветствии руку. Улыбается дружелюбно, очаровательно, говорит: "Меня зовут Леонид". Затем, как родители учили, добавляет: "Как зовут тебя?". Мгновением позже, хохочущая волна захлёстывает его с головой, поглощая стихийно, целиком и полностью. Лица мельтешат цветастыми стекляшками калейдоскопа - хрупкие фигурки отдельно от имён, порой и вовсе без них, а иногда, какой-то каруселью-неразберихой, не играя особой роли. Картинка перед глазами красочная и живая. Лёне хорошо, он смеётся, и где-то под рёбрами греет.       А потом, переливаясь визгом и гомоном звенящих голосов, волна выплёвывает мальчишку обратно. Оставляет без красочной картинки. Даже детскую фигурку, пожавшую ему руку, вместе с туманным именем, которое вертится, а может и не вертится на языке, забирает. И внутри как-то гулко и холодно становится.        Лёне по-детски наивно обидно и больно, потому что он опять сидит один на скамейке, и на площадке опять пусто. А ещё, он опять остался без особенной хрупкой фигурки с особым смехом и особым именем. Ему хочется плакать, потому что живая волна его опять обманула и бросила, дразня своими переливами. Ему хочется выть, потому что за всю свою недолгую жизнь он ни разу не встретил книжки, которая научила бы играть вместе не на один день, а на подольше.       Это осознание накрывает его следом за хохочущей волной всегда, но сбивает с ног, как в первый раз: Лёня не умеет дружить.

***

      Сейчас золотая осень. Деревья недовольно топорщат свои начинающие лысеть ветви, замерев в неестественно-скрюченных позах, будто негодуя на неизбежность своей будущей наготы. Их тёмная кора вычерчивает резкие узоры на пожарище из красных, оранжевых и золотых листьев, застеливших всё вокруг. Небо заливает холодными, багрово-кремовыми лучами падающего за горизонт солнца. Тихо, торжественно и красиво. Лёня ёжится.       Карусель стоит неподвижно, уныло демонстрирует свои выцветшие краски, местами слезшие с металла. На деревянной сидушке жёстко и неудобно. Фоном звучит топот и щебетание детских голосов.       Две прозрачные, талые льдинки бросают вороватый взгляд в сторону серебристого смеха и визга. Что-то к горлу подкатывает и дышать как-то странно становится. Лёня не уверен, что готов позволить живой волне захлестнуть его снова.       Паренёк захлопывает библиотечные "Легенды и мифы Древней Греции". Сверлит взглядом "Куна", красующегося на обложке, с таким негодованием и хмурым осуждением, будто несчастный виновен в том, что в этот раз смелости протянуть руку в приветствии катастрофически не хватает, а в голову лезут всякие ненужные мысли.       Мир переворачивается, когда выясняется, что руку могут протянуть за него.       - Здарова! - переливается высокими, звонкими нотками. Бесцеремонно приземляется на сидушку по соседству. - Чего читаем? - смотрит выжидающе, приветливо щурясь яркой зеленью ушедшего лета.       И Лёня теряется, беспомощно глядя в улыбчивое лицо. Затем, собравшись с мыслями, отвечает ровно и быстро, стремясь компенсировать заминку:       - "Легенды и мифы" Николая Альбертовича Куна, - замолкает и пристально смотрит на своего соседа из-под волнистой чёлки. Удивлённо вскидывает брови, когда мальчишка заходится смехом, пронзительным, задыхающимся, но добродушно-искренним настолько, что слух не режет.       - Ну и как тебе? - паренёк ставит локти на металлическую ручку, подпирая ладонями подбородок.       - Довольно необычно, - серьёзно отвечает Соколов. - Их боги слишком похожи на людей. От этого страшно, - подушечки пальцев ненавязчиво пробегают по рельефу названия. - Но может быть это значит, что мы гораздо ближе к божественному, чем думаем...       - А как по мне - наркомания какая-то, - убийственно-прямолинейно подводит итог паренёк напротив, многозначительно кивая. - Но Прометей понравился. Он не козёл.       Поймав обескураженный взгляд любителя пофилософствовать на себе, ребёнок виновато улыбается и спешит пояснить:       - Мне больше наш эпос нравится. Ну, знаешь, черепа врагов на кольях забора, мавки с гнилыми спинами... - мальчишка воодушевлённо жестикулирует, светясь какой-то увлечённой радостью.       Сбивчивый монолог скорее производит впечатление своей пламенностью, нежели чёткой структурой, но улыбка тёплым солнечным зайчиком сама расползается по лицу всё равно. Лёня почти уверен, что она выглядит неловко, может даже глупо, но ему так радостно и легко.       Момент, когда узкую детскую ладошку суют куда-то под нос, оказывается упущен. Леонид не сразу понимает, откуда она взялась.       - Я Даня, - искрит лучами восходного солнца в свежей росе. - Недалеко тут живу.       - Меня зовут Леонид. Можно просто Лёня, - Соколов трепетно берёт в свою ладошку руку хрупкой фигурки с особым именем и особым, задыхающимся смехом.       - Ну, что ж, просто Лёня, давай дружить!       И Соколов чувствует, как его лицо и ладонь нежно и безвозмездно-тепло щекочет бесконечно доброе светило.