Луна и Солнце

Его прикосновения обжигают, заставляя дыхание сбиваться с привычного темпа, а кулаки сжиматься сильнее. К нему хочется прижиматься, чувствовать каждый вдох, слышать каждый звук, ощущать жар, исходящий от него, всем телом. Кэйе так хорошо, что хочется кричать. И он поддаётся этому желанию, срывая голос и цепляясь за Дилюка изо всех сил. Ох, должно быть, Дилюк сейчас по-настоящему зол. Оно и неудивительно, учитывая, что Кэйа и добивался этого его состояния. Ах, как Кэйе нравится, когда Дилюк в приступе ярости толкает его к стене, рычит прямо в губы, а затем целует — по факту, кусает, — выплескивая всю свою злость через возбуждение. Сильные руки Дилюка, способные с лёгкостью убить его, сжимаются на шее Кэйи так, что он практически не может дышать, а алый взгляд смотрит грозно, почти испепеляюще, и Кэйе становится так восхитительно, что он едва не кончает раньше времени. — Что, шлюха? Тебе нравится? — криво ухмыляется Дилюк, совершая ещё один толчок. — Как много членов побывало в тебе сегодня? Ты всем им позволяешь трахать тебя так, как это делаю я? Обычно после подобных страстных порывов Кэйа не может встать с кровати где-то еще сутки, беря отгул у Джинн на весь день, а Дилюк суетится вокруг него все это время и постоянно извиняется за то, что вспылил. И Кэйа прощает, прощает потому, что сам это и устраивает. Сам провоцирует, зная, какие у Дилюка проблемы с контролем своих вспышек гнева. Провоцирует, потому что ему нравится, что Дилюк, намного сильнее него самого, способен оттрахать его так, как ему хочется, только приревновав. Все это напоминает какую-то очень извращенную игру, но не то чтобы кто-то из них жалуется. Кэйа не говорил? Дилюк очень ревнивый. Пожалуй, даже слишком для человека, выглядящего, словно настоящий джентльмен. Сегодня Кэйа всего лишь улыбнулся Чарльзу, который пришел сменить Дилюка в таверне, — Кэйа сделал это нарочно прямо перед Дилюком, у него на виду, чтобы тот смотрел, запоминал и, конечно же, злился. Кэйа не успевает толком ничего понять, когда, только зайдя в дом, он оказывается яростно прижат к кровати горячим телом; пути к отступлению в такие моменты оказываются полностью недоступными. В Дилюке читается настоящее желание убивать, обладать — сейчас Кэйа мог бы сравнить его с первобытным необузданным огнем. Такой же непокоренный, опасный, способный сжечь дотла, оставив после себя лишь угли. — Ты принадлежишь мне, Кэйа. Только мне, — рука на шее Кэйи сжимается сильнее, а сам он хрипло стонет, чувствуя, как слезы текут прямо по щекам из закатывающихся от наслаждения глаз. — Ты слышал меня? Мой. Ты — мой. Он ускоряет темп и, кажется, кусает Кэйю куда-то в плечо, одновременно с этим ослабляя хватку на шее, что позволяет Кэйе сделать глубокий вдох и несильно закашляться. Чувств вокруг слишком много, и он правда не знает, за какое из них следует цепляться в первую очередь. Именно поэтому хватается за все сразу, пытаясь запомнить, пропустить сквозь себя, ощутив каждое движение в полной мере. Кажется, очередной толчок со стороны Дилюка подводит Кэйю к самой грани — выгнувшись в спине, он оставляет на спине Дилюка алые, почти кровоточащие полосы, и кончает, даже не прикасаясь к себе. Как же ему сейчас хорошо: будто бы грубый секс с Дилюком — это все, о чем он когда-либо мечтал. Дилюк кончает практически следом за ним, все же прокусывая кожу на плече Кэйи до крови, от чего тот, все еще чувствительный и податливый, тихонько простанывает и прикрывает глаза. Кажется, все тело Кэйи сейчас напоминает настоящее месиво, но он не то чтобы против — сейчас тот с удовольствием ощущает заполненность семенем Дилюка, его близость, желание быть рядом. Да и, к тому же, Кэйа никогда не оставался в долгу перед ним, когда дело касалось меток. Немного отдышавшись, Дилюк приходит в себя и, приподнявшись, нежно, практически невесомо целует Кэйю в уголок губ. В алых глазах мелькает так много чувств сразу, что Кэйа теряется, тонет, будто впервые наблюдая за столь искренними эмоциями возлюбленного. Он ласкает Дилюка по щеке, аккуратно заправляя рыжие локоны за ухо, и смотрит в ответ — наверно, в его синих глазах читается не меньшая нежность. По крайней мере, Кэйа очень на это надеется. — Я снова сорвался. Извини, — звучит хрипло и действительно виновато. Кэйа усмехается сухими губами и мотает головой. — Все в порядке, — «Я сделал это нарочно», — остаётся невысказанным, повисшим где-то в воздухе. Они оба знают, зачем Кэйа провоцирует Дилюка, умело давя на его слабые места, но Дилюк все равно боится переборщить, боится потерять контроль. Как потерял его в ту ночь. Тогда, к сожалению, Дилюк взялся не за член, а за меч. С тех пор, Кэйа нашел способ, помогающий им обоим обуздывать гнев Дилюка, и это определенно идет на пользу их сексуальной жизни. — Принесешь мне воды? — просит Кэйа хриплым голосом: по всей видимости, он действительно срывает его на криках, — тем самым отвлекая Дилюка от дурных мыслей. Тот быстро кивает и, все же выйдя из Кэйи, садится на кровати. — Лежи, я все принесу и потом обработаю раны, — он заботливо улыбается и, встав на ноги, надевает свой халат с явным намерением покинуть комнату. — Дилюк? — Кэйа окликает его, когда тот уже стоит у двери и тянется к ручке. Тот оглядывается. В алых глазах читается вопрос. — Что такое? — очаровательно беспокоящимся тоном спрашивает он, и Кэйа не может сдержать улыбки, полной любви по отношению к нему. — Я люблю тебя. Только тебя, — кажется, слова Кэйи заставляют Дилюка покраснеть в тон своим волосам. Кэйа тихо смеется. Каким образом в одном человеке может одновременно умещаться всеразрушающая ярость и такое милое смущение? Настоящая загадка. — Я — твоя луна. А ты — мое солнце, — тихо добавляет Кэйа. Эта фраза, понятная лишь им двоим, заставляет глаза Дилюка радостно засверкать, а губы растянуться в ответной улыбке. — И ничто это не изменит.