цветная коробка

— Тц, вот… — Джисон снимает липнущую как языком к рукам этикетку от фиолетового энергетика. Протирает ее между пальцев, выпускает на съеденье. Оглядывает улицу их мертвенного дома. Пустота поглощает в этих местах даже фонарные столбы. Выкусанные от земли до макушки лунных отбликов. Свет тут не падает. Рассыпается между тьмой и отчаяньем до того, как успевает прильнуть. Улица выглядит слишком длинной и неотрывной. Заканчивается (а может и нет) где-то за поворотом, врезается прямо глубоко в никуда. В неизвестную материю сознания. Джисон все смотрит в глубину. Она проталкивает ему в глаза свои пальцы, достает до коры мозга и хочется выдернуться, вывернуться, но она уже глубоко, поэтому стоит просто принять измученную темным сознаньем тел смерть. Время показывает медленно. Уже хочется быть дома. Дверной щелк и дома, пахнет чем-то неразговорчивым и тяжелым. Ботинки летят углом в стену. Джисона морозит, вкалывая по ногам и сердцу. Он прочесывает подушечками по стене, считает сколы. — Минхо, я дома Окунается в холодность покрытой кровати. Ему почти хочется тянуть руки рядом. Джисон не делает. Лежит, смазывая взглядом балкон, открытый на темную материю. Она забирается через окно. Свешивает сгустки. Ему почти противно. В квартире жутко тихо. Звуки часто отходят в окно и через. Желая выбраться наружу сознания. Тишина прокатывает через кости Джисона. Выдергивая и выбивая. Его трясет. Нервный приступ никогда не закончится. Прикосновения к спине, животу, отрезают противность токовых выпадов. На ухо тепло проникает прямо в мозговые клетки. — Тебе холодно? Почему ты не укрылся? Прикосновения втягивают через чувство. Ненастоящая теплость. — Тебя ждал, — Джисон вытравливает кровать и вдыхает мяту табака. Тянет по рукам вверх под майку. — Можешь меня поцеловать? В губы щекотно отрезвляют. Целуют. Язык проходит понебу. Шкребет щеки. Выцеловывают губы. Вылавливают внутренности. И Джисону даже кажется будто это по-настоящему. Медленность засыпания его убивает.

***

Джисон с Чаном часто сидят тут. Краюшки лавочки загнулись как мягкий картон. Краска проникает в кожу. И хочется выть, когда заноза кусает кожу. Все спутывается. Ниточный клубок катает вдоль ножек и шерсть оставляет свои следы. В этой относительности и спокойности Джисон может найтись. Ему просто еще не суждено. — … вот так вот шлем и оставляй, — Чан тянет сигаретный дым. — И что даже не станут разбираться? — Джисон дерет мыском край лавки. Отцепливает новые трещины, куски краски между тканями. Цепляет и цепляет. Раздирает лавку на щепки. — Ага, ищи свищи. Джисон тягает воздух через нос. Круглосуточный магазин выцветает своими последними цветами. Внутри так же мало живности, как и снаружи. Единственное живое там фиолетовый энергетик с китайскими символами на этикетке. Джисон как-то пытался перевести через телефон. Снимок мазал. Не хотел быть запечатлённым. Он остановился на слове «шипучий». Ему опять хочется заглянуть за черноту восприятия. Тянет туда, через край. Хочется отдернуться от этого. Больше не быть в цветной коробке, которую заматывают скотчем, дрожаще несут, выкидывают в окно, она раскатывается по темному проходу. Неотвратимость. Наступает тишина. Такая ломящая, в некоторых правильная, других совершенно брезгливая. Коробка перестает существовать на следующий день. — Джи, хочешь? — Чан щелкает ему три цветных сигареты, похожие на детские мелки, смертельные, без этого вкусные как сладкие палочки, — Ты еще собираешь? — Конечно, я сам хотел попросить, — Джисон оттягивает свою сигаретную поредевшую пачку. Цветов не осталось, только пару тонких и толстых. Все потерял. Оставил в далеке, около плиток, около земли. Они там съеденные, не одинокие, переломанные, но любимые. — Спасибо, без тебя бы я не жил Целостность нарушается одним разрезом. Чан прощупывает его взглядом. Вырывает душу. Тащит за нитки. Джисон чтет звезды. Чернота его поглощает. Не дает выбраться. Уносит глубже. Руки кромсают мягкие пленочные стенки. Они не рвутся. Растекаются. Кожу выдирает, хочется выживать. Тьма заразна. Утащит. Кричи, лёгкие рви. Джисона в том мире нет. И не будет. Светлые проткнутости в небе, выглядят как дырявый потолок. Течет и пропускает массу прямо за горизонт. Все заполняется. Стеклянный шарик со статуей свободы выглядит одинаково. Только их мир настоящий.

***

Джисону иногда так легко дышится. Когда все такое безынициативное тягучие. Плавность вращает в разные стороны. Вцепляется в ребра и на крючке тянет по спирали. Жидкость под ногами не вязнет. Как вода разливается кроссовкам. Нога не остается на месте, парит вместе с сердечным разумом. — Может я понесу? — Джисон ухватывает режущие плоть ручки. Хочется разрыть между ними плотность. — Я не сказал: «хорошо» — Пакеты выглядят тяжелыми — Мне полезно Минхо перекидывает резь из одной руки в другую. Руку вырезает с другой стороны. Прорезает внутри ладони. Пакет хочется спустить, позволяя еде сыпаться. Материя все съест. Обглодает, может ухватит за руку, попробует откусить пальцы. Кто ей даст не сделать задуманного. — Правда, небо красивое? — Джисон ломает шею вверх. Плавающие блестки спускаются для поцелуя в глаз. Разделенные края царапают материю. Она плещет, но остается в глубине. Космос надломлен у края. Тиш пустоты вокруг раздражает воздух. — Часто смотришь? — Минхо взывает к небу. Склера наполняется металлом и выковыривает иглой до хрусталика. Пакет шуршит от сильного сжатия. Материя возглавляет. — Да. Оно так близко и далеко одновременно. — Причина в другом Джисон вертит глаза в спину Минхо. Космос покрывается трещинами. И все капает, капает, капает.

***

В нос льется и уши закладывает. Вода обтекает тело, ребра посчитаны, ключицы затоплены. Мышцы распускаются подобно мо тку пряжи. За новой петелькой целый ряд. Тело сминается. Вытягивается как подтопленный пластилин, который можно слепить во что угодно. Воткнуть зубочистку ему в цельность и наворачивать как лапшу. Жевать зубами, прилипая и отбирая по зубу с каждой стороны. Плоть обожжённая. Очень чувствительная. Рука проводит по шее, выдирая трахею. В шею протыкают зубным поцелуем. — Минхо… — скулит Джисон, делая шаг назад касаясь спиной груди и живота. Пальцы проходят по животу Джисона его всего переламывает. — Знаешь, говорят секс в душе скользкий, — Минхо шипит это в ушко и целует под ним же. — Надеюсь, не сильно, — Джисон дышит концентрированным азотом, который пробивает легкие. Цепляется пальцами за бедра Минхо двигая их ближе. Минхо трепет его за бока, поглаживает их. И все сливается. Язык у Минхо немного шершавый, такой как зубная щетка только с мягкими волокнами. Он проходит им по шее. Ведет размашисто. Вылизывает. Кусает. И снова зализывает. Укусы идут ровными зубными отпечатками. Джисона трясет. Кровь польется из ушей и глаз. Пена полезет изо рта. По телу трещат кости. Тазовые косточки колются, Минхо прожимает живот Джисона. Вытренировывает органы прямо из мягкости. Когда пальцы касаются вставшего члена, Джисона переламывает в хребтине. Взывает проходящими импульсами. Ноги ломаются, Минхо сильно держит его за плоть. Джисона сильно гнет. Сильнее только тогда, когда Минхо ведет вверх-вниз, от основания до головки. Склеры царапают внутреннюю живость. Капли скатываются по пушку. Позвоночник крошится и трется. Джисон подмахивает бедрами. Выгибается через все ломающиеся кости. Движения стали быстрее. Толкаться навстречу получалось трудно. Тело расплылось под кипятком. Скальпельность пронизала тело. Вырезала по полосочкам и мелким ударам. Вся жалобность Джисона стекала по стенке ванной в слив. Джисон уткнулся в свои руки, которые приложил к корочно-ледяной стене. Все перевернулось. — Минхо, — шепчет свозь происходящее. Пустота внутри и вокруг. У Джисона трясутся руки. В ванной только пар.

***

Пустота пустот всегда одна и та же. Чайник щелакет. Джисон долго извлекает подтеки сознания. Минхо болтает ногами на столешнице. Вещи ходят и вопят. Хочется успокоить. Бессильность одолевает. — Ты часто думаешь о том, что этот мир как спичечная коробка Спичка сгорает не до конца. Только если самому не дать ей сгореть, — Джисон щиплет взглядом кожу на щеке Минхо. Минхо выворачивает голову от окна, чешет взглядом по коже и глазам и поддевает сигарету. Джисон больно бьет. Сигареты трещат в воздухе. Взгляд тащится через поверхность, становится мнимо горько. — Зачем ты это сделал, — Минхо вытвердивает звуки. — Только не сейчас Джисон тянется. Подобно лапкам кошек. Через всю эту запутанность и паутинные связки. Оно совсем не то, чем кажется. Думать об этом совсем не хочется. Вырезанность от чего-то слишком открытая. Проводит костяшками по скуле. Минхо подозрительно смотрится. — Часто ты теперь думаешь о космосе и спичечных коробках? Обо всем этом, — Минхо целует пальцы Джисона. — Иногда — По-моему всегда — Это плохо? — Нет, просто стоит вернуться в реальность Джисон отдергивает. Его обожгли. Чернота снова завлекает. Бывалая спайность совсем другая.

***

Смех разрывал пасть. Вода из чайника лилась в кружку кромсая каплями кожу. Джисон пару раз бил горячим током мочку, издавая надрывистые звуки. Взгляд его надрезал кухню и смотрел прямо в сердцевину Минхо. Минхо шуршал сигаретной упаковкой перекинувшись через диван к окошку, закурил одну вишневую, позволил пеплу отсечься от тела. Пачка пестрила разными обертками. Договор о собирательстве разных сигарет в одну пачку, всегда был один. Никогда не угадаешь какой дым покоцает твои легкие. Может вишневый, виноградный, мятный, и горький, староватый табачный. — Сегодня вишневая. Вкусная, — Минхо усмехнулся, пропуская через нос. Стенки прошли игольный обряд. Захотелось чихнуть. — Ага. У чана стрельнул, у него всегда вкусные, — кожа Джисона прилипла к чайнику, а кости и мышцы обвили ручку. Чайник разорвёт его ноги в ошметки, если он оторвет хотя бы один палец. Минхо ежится. Сдирать кожу со столешницы, почти как вырывать себе зуб. Тоже мерзко. Вырывает чайник из обугленных лап, разливает по кружкам. — Да я и сам мог налить, — качается Джисон. Давится улыбкой и вытаскивает сигарету из рта Минхо. Заходится внутренними вишнями и выбрасывает ее в мусорку. Минхо шуршаще проговорил: — Как она не загорелась со стороны фильтра Джсион не прослышал и все это хорошо. — Стрельну еще пару, — Джисон щелкает пальцами. Минхо кивает. Дверь звенит и Хенджин уже плюхается на кресло. Как большая такая рыбина. Неожиданно пришедший. И всех он пугает. Такой необъятный. Материя снова визжит и просится через стол. — Хай, Джисон. Извини, опоздал немного, — Хенджин расставляет из пакета еду. Смотрит, осматривает. Терпит взгляд Джисона и обманчиво смотрит на стол. — А для кого третья кружка? Джисон внутреннее начинает плакать. Минхо только скрывает яблоки под кожей и паучьими лапками. Тьма вокруг сгущается. Джисон это чувствует и сжимается до размеров пера. Мягкого и совсем однозначного. Щекочущего через все эти маетности. Летящего свозь одну (вторую) единственную реальность. — Хенджин, ты чего это? Кружка для Минхо. — Джисон обводит руками. Резиновыми, такими мягкими. Теперь настала очередь Хенджина плакать. Он по рыбье дышит. Бока вздуваются. Почти не брыкается. Пальцы перещелкивает кости. Ему все это странно. Он сгибает руки, накланяется вперед. Глаза совсем плывут. — Джисон. Минхо. Умер. От рака легких. Полгода назад. — Хенджин отбил каждое слово молотком. Джисон проезжает спиной по стене. Материя его настигает. Валит через двери, окна. Вьется кругом. Пахнет серой восприятия. Дышать становится тяжко. В лёгкие принимает частые частицы убийц. Тех самых, которые караулят за углом и ждут пока ты полностью потеряешься. Вонзить в головную боль нож. Она располовиниться и станет ясно. Сердце распустили по жидкой грудине. Оно льется через дырку размером с яблоко. Все в теле отказывает в работе. Джисон ползет к дивану. В пальцы загнивают россыпи ночных жидкостей. Вязнут в паутине. Доски ломаются прямо под телом. Скоро падение возвысит душу к вечному. Бесконечность поглощает. Тресет за коленки. Джисона мотает. Он бы оторвал коленку Минхо, да мышцы бинтовские повязки разрезанные и размокшие в воде. И ему так плохо. За спиной сгусток магмы возьмет его тело за собой. — Минхо, этого же не может быть — Конечно, — Минхо закуривает еще одну сигарету из пачки.