505

      Её высоченный каблук на шпильке обезоруживает её же саму, вынуждая подгибать колени или по-дружески класть ладонь на плечи одноклассников. Алая ленточка переливается на июньском солнце золотистой надписью, кружевные перчатки невесомой сеткой покрывают изящные кисти, а чёрное платье едва-едва касается середины бёдер.       Выросла. Схуднула. Детские щёки сузились в острые скулы, кругловатые уголки глаз вытянулись в чёрные стрелки, а розовый румянец от бега по этажам в поисках нужного кабинета скрылся под ровным слоем тональника.       Она на учительницу не смотрит, слишком обижена и горда. А Тутберидзе — во все глаза, как дура. Всё стоит и старается выловить, подцепить холодный, полный мелких иголок взгляд, как будто ещё не выучила, что бесполезно.

***

      — Звали? — девичья голова выглянула из-за дверного проёма, наивно хлопая большими карими глазами.       — Проходи, — Тутберидзе кивнула на парту рядом с собой, сидя на подоконнике и выкуривая сигарету в окно.       Душный майский вечер ложился на город, фонари зажигались единой вереницей, закатное солнце ушло за горизонт, оставив после себя только рыжую рябь под облаками. Собирался дождь.       — Женёк, есть разговор, — начала учительница, когда Медведева села на парту, болтая худенькими ногами в старых кроссовках.       — Я слушаю.       — Скажи, — пепел осыпался на асфальт. — какие у тебя планы на будущее?       Девушка заметно помрачнела, ссутулившись. Этот вопрос начал доканывать её с начала девятого класса, от мамы, от бабушки, от самой себя. Но слышать его от любимого человека - выстрел в висок.       — Я хочу на лингвиста пойти. Отучиться и переводчиком где-нибудь стать, может, репетиторствовать в свободное время…       — Нет, послушай.       Дым сошёл с женских губ, словно ядовитая змея. Как Женя не любила такие диалоги втроём: она, Этери и сигареты.       — То, что в учёбе ты, как всегда, самой лучшей будешь, я не сомневаюсь. Другой вопрос… Ты хочешь стабильного мужчину, семью, детей?       Медведева отодвинулась, закинув ноги на парту и обвив колени руками. Куколка, не меньше. Куколка, на которую нужно нажать, чтобы она заплакала.       — А вы? — голос предательски дрогнул.       — Ты ведь смышленая девочка, сама понимаешь, что я не могу быть вечно рядом. Не имею права быть вечно рядом.       Тутберидзе сделала паузу на несколько затяжек. Определено стоило написать себе шпаргалку перед этим диалогом, казалось, что нужные мысли улетали из мозга вслед за сигаретным дымом.       — Ты знаешь, о чём я говорю. Не поверю, что ты сама об этом не думала.       — Перестаньте болтать загадками, вы не учитель литературы.       — Ты хочешь услышать всё прямым текстом?       Девушка робко кивнула, наблюдая, как женщина напротив больше и больше походила на кошку. Нашкодившую кошку. И ей искренне хотелось, чтобы её питомец сам приволок осколки вазы.       — Мне 45 лет, тебе 17. Я учительница в небольшом городе, живущая от зарплаты до зарплаты, иногда разбавляющая свою жизнь посиделками в библиотеке, прогулками, сигаретами и тобой, — она выкинула бычок в окно, наконец смотря Жене в глаза. — И так будет всегда. Я пришла к этому, я останусь в своем своеобразном царстве меланхолии. Но ты…       Этери резко встала и сильно сжала девичие плечо, притянув ученицу к себе.       — У тебя всё впереди, милая. И я не хочу, чтобы ты всю жизнь мучалась от своей первой любви, — расстояние между их носами едва ли было равно двум сантиметрам. — Мы должны друг друга отпустить.       Женщина приложила вторую руку на Женину шею, пальцами нежно сдавив выемку между ключицами. Её кожа была вечно бледная, болезненная, но на ощупь волшебная, совсем шёлковая. Она настойчивым жестом прикоснулась к её сухим, потрескавшимся губам, оставляя в складках травмированной кожи свою розовую помаду.       Реакция последовала очень неоднозначная — обычно податливое, ласковое девичье тело грубо упёрло ноги в чужие бёдра, оттолкнувшись.       — Вы только что предали меня, а теперь лезете целоваться, — её голос перестал быть своим, пропитываясь нестерпимым холодом и дрожью.       — Женя… — начала Тутберидзе, вновь потянувшись к ученице, но та спрыгнула, повернувшись к ней спиной.       — Честно, я вообще не поняла мотивов этого разговора, — слова больно продирались сквозь ком в её горле. — потому что я никогда не заставляла вас себя любить.       Дверь с грохотом хлопнула, чуть не вылетев. Этери ожидала такой реакции, скорее на неё и надеялась. Но пульсирующая боль в груди дала о себе знать, как только шум лёгких, бегущих шагов скрылся за лестницей.       Вечер был душный, тёмный. Начинал капать дождь. Пачка синего винстона закончилась сама собой.

***

      Народ стал сгребаться в кафе, покидая школу в последний раз. Кирпичное здание, незаметно и тихо оплакивая улетающий 11-й класс, провожало их родительским взглядом.       Женька закинула руку на Загитову, что-то рассказывая ей о том, что жизнь продолжается и становится даже лучше, что сейчас они устроят грандиозную пьянку, а у Щербаковой есть ненастроенная гитара, но зареванную Алину успокоить уже было невозможно.       — Ну что ты, господи! Давай к Кондратюкам в машину, оторвемся!       Поджав губы и невольно скусывая с них остатки помады, Этери провожала косые силуэты, залезающие в машину. Сука, ты ведь знаешь, что я на тебя смотрю, ну обернись, чего тебе стоит.       И Женя действительно не только знала о наличии, но и чувствовала взгляд на себе. Это было ожидаемо. Однако гордость — сильнейшая из её сторон, становившаяся непобедимой, если добавлялась подпитка из пробиравший всю сущность обиды, или даже злобы.       Хотелось рвать и метать, разносить всё вокруг в клочья, рвануть обратно в кабинет и забыть в исступлении от счастья этот чёртов разговор, которому было суждено рано или поздно произойти, но это не удел Медведевой. Это удел слабых.       Девушка забилась одной из последних в машину, еле закрывая за собой дверь от количества пассажиров, явно превышавшего нормы перевозки легковых автомобилей. В салоне уже играла музыка так, что в обычной ситуации любой нормальный человек просто заткнул бы уши, но выпускники, предвкушающие отличный финальный запойный отрыв, явно к таковой категории людей не относятся. Потому они лишь орали знакомые слова в песнях, надрывая голосовые связки ради того, чтобы не остаться незамеченным.       «Раз, два, три, четыре!» — оглушило Женю слева.       — Музыка громче, глаза закрыты! — подплела она, повернувшись на стремительно веселеющую Алину.       — Это нон-стоп! — продолжила Загитова ей в самое ухо, отчего та зажмурилась, и остаток песни они продолжили в унисон.       Курс машины был ясен — самый эпицентр алкогольных дискотек, известнейший не только в своих кругах клуб «Космос». Когда дверь транспорта открылась, половина сидящих внутри вывалилась наружу под давлением остальных, а вторая часть осторожно выползла, стараясь не задеть кипишащую кучу подростков, уже оказавшихся на свободе ранее. Женя не отпускала руку Алины, словно мать, боявшаяся потерять ребёнка. Причём последняя давно не плакала, втянувшись в общую атмосферу праздника с запретным шлейфом.       Веселье началось моментально — Валиеву вштырило с одного вида бутылок, и татарская принцесса лихо перемахнула через барную стойку, ошарашив двухметрового бармена, который и взглянуть на неё теперь боялся.       Колонки врубили на самую большую мощность, приехали ребята с лицея, чьи-то приглашенные друзья постарше, которые обеспечили всех куревом.       Интересно, выйдет ли оттуда кто-то не обдолбанным в край? А выйдет ли вообще?…       И все же - сегодня их день. И им можно.

***

      Тутберидзе планировала напиться, планировала даже приехать, но это уже нужно было пить до беспамятства, чтобы на утро не помнить всего того ужаса, что она могла бы вытворить.       Но, к счастью или к сожалению, в сон поклонило уже после второго бокала. И женщина не стала сопротивляться - сегодня не её ночь.       — Этери Георгиевна, здрасьте, — проговорил дрожащий голос Туктамышевой в трубке.       — Лиза, два часа ночи. Если на землю не упал метеорит и единственная, кто может спасти нас всех — это я, то я убью тебя.       — Приедьте, пожалуйста, заберите Женьку.       На несколько секунд повисла пауза, нарушаемая лишь клубной музыки со стороны Лизы.       — Вы больные что ли? — сонно и зло ответила Тутберидзе, бросив трубку.       Распоясались совсем, она им не мама. Этери ещё минуту выдумывала, как спустя два дня, когда все проспятся и соберутся, будет ругать свой класс за излишнюю распущенность, а затем выслала ученице сообщение с просьбой об адресе.       «Советская 13». Главный притон молодёжи. Космос.       Женщина собралась моментально, запрыгнула в холодную машину и вдавила по газам. Этери, ты ебанутая.

***

      Тутберидзе ворвалась в помещение, из которого ещё за километр была слышна музыка. От громкости закладывало уши, из-за толпы внутри было совсем нечем дышать, а пробраться и найти кого-то конкретного в бушующем множестве людей не выглядело проще, чем достать иголку из стога сена.       И тут взгляд зацепился за девушку с чёрными волосами, чёрным платьем и накинутой сверху чёрной кожанкой, вынырнувшей из этого неконтролируемого моря, чтобы как будто специально кого-то найти.       — Этери Георгиевна!       — Лиза! Что с ней? Где она?       Женщина подбежала к Туктамышевой, начиная испытывающие смотреть на неё, ожидая ответов на свои вопросы. Этери нервно трепала пальцами край джинсовки, мысленно проклиная всех тех, кто изначально стал зачинщиком происходящего, хоть это и перешло уже в традицию города и было скорее неизбежностью.       — Мы её достать пытались, она ни в какую… — с обмякшим заплетающимся языком начала объяснять девушка, указывая в сторону какой-то двери в конце зала.       — Господи, Лиза, пьянь! — рявкнула Тутберидзе и нырнула в толпу людей.       Пробраться оказалось немного легче, чем ожидалось - главное было извиваться в такт движениям музыки, и ты оказывался как пловец в кривых морских волнах. Женщина распахнула дверь, и увиденная картина ей совсем не понравилась.       Медведева сидела, положив ногу на ногу и, держа меж двух пальцев трубку кальяна, хихикала с компанией каких-то мужчин. Опешевшая учительница даже не стала ничего говорить, просто вошла и, сцепив бледное запястье в своей руке, выдернула Женю оттуда.       — Вот нахуй вы опять приперлись? Вы уже сделали мне больно, дайте мне хоть один вечер провести без мыслей о вас, — сквозь зубы проговорила девушка.       Женя со всей силы дёрнула руку, но мертвая хватка Тутберидзе оставила ее на месте.       — Посмотрите, за нашей школьницей мамка приехала, — сквозь белый дым от кальяна выкрикнул один из кальянщиков, и компания поддержала его синхронным гоготом. — Мамаша, не переживайте, мы Женьку не обидим, кроме сигарет ей ничего не присунем.       Этери посмотрела на ученицу. Уже не властным взглядом, а скорее сочувственным и просящим.       — Ты не пойдешь к ним, — слова прозвучали на удивление твёрдо.       — Когда вы уже поймёте, — женщина сама не заметила, как наконец отпустила худое запястье. — мне не двенадцать, не четырнадцать, блять, да мне даже не шестнадцать, чтобы вы тут стояли и указывали, куда и с кем мне идти.       — Поэтому ты пойдёшь со мной?       — Заткнитесь.       Женька хлопнула дверью, заглушая хриплый смех прокуренных лёгких и, умело проталкиваясь через компанию не танцующих людей, а скорее несвязно двигающейся плоти, направилась к выходу. Женщина отправилась следом.       На улице было уже не темно, но сумерки еще не наступили. Небо только на один оттенок отделилось от беспросветно чёрного.       Притон молодёжи располагался в подвале какого-то переулка, из которого выплыли две женские фигуры. Дороги пустовали, еле работающие фонари подмигивали. Пахло свежестью и скорым рассветом.       Девушки встали напротив друг друга, тяжело дыша и сжимая кулаки. Жар шел от их раскаленных от эмоций тел, и становилось невыносимо даже от легкого порыва ветра.       — Знаете, я думала, вы меня любите, — слова прозвучали невпопад, как будто их вырезали со страниц другой книги и нагло впихнули в их историю.       Зашуршали карманы, Медведева выудила из кармана почти полную пачку сигарет с предупреждением о инсульте, но он не случится, пока они не поговорят. Чиркнула зажигалка, едкий дым окутал миловидное личико.       — Жень…       — Молчите, — грубо оборвала ученица, сжав тонкие смуглые пальцы в своей ладони.       Ее руки дрожали, боялись своей смелости и в тот же момент безмерной слабости и беспомощности к этому миру. Но ей так нравилось трогать эту родную, понемногу покрывающуюся синими венами руку, пытаться отсчитать пульс или услышать сердце и заставить своё биться в такт ему, чтобы быть ближе.       Но об этом она, конечно, не скажет.       — Я думала, вы любите меня, а не просто ищете себе отдушину, — ее слова смешивались с серым дымом и оттого казались злыми и ядовитыми, хотя на деле были жалобными. — Я была для вас недостающим пазлом? Мимолётной симпатией, которую вы почему-то не отпустили?       Тутберидзе выдохнула и потянулась за сигаретой. Закурив, отошла, не выпуская чужую ладонь из своей и села на бордюр. Женя опустилась к ней.       — Не смотри так на меня, не смотри, — в неярком свете фонаря она постарела минимум на десять лет, максимум - уже умерла. — Я положила на тебя глаз еще в пятом классе. В седьмом, ты ведь сказала мне сама, я бы никогда не посмела к тебе даже прикоснуться без того поцелуя в щеку. А потом… все закрутилось само.       Она сделала паузу в две длинные затяжки.       — Я полюбила тебя слишком сильно, чтобы оставлять рядом с собой.       — Вы оправдываетесь.       — Ты просто не понимаешь.       — Я все понимаю! — внезапно вскрикнула девушка, вдруг опустившись на асфальт рядом с Этери, положив руки на чашечки ее коленей. — Я все понимаю, и вашим чувства понимаю, но на что, на что вы наделялись?       — На то, что ты разлюбишь меня первой, — ее голос стал не расслабленным, скорее обреченным. — Подростковый максимализм, сильная симпатия, привязанность, гонка за сверстниками. Я ведь тоже во всем этом была, ты не забывай. Я знала, что добровольно тебя не отпущу, изревусь и сопьюсь, поэтому делала расчёт, что ты оставишь меня сама.       Женщина повернула голову в сторону, рассмеявшись самым тоскливым в своей жизни смехом и подняла глаза, улыбаясь. Она не была сумасшедшей или бешеной — она была просто пиздец какой уставшей.       — А ты, оказывается, до талого.       В оглушительной тишине можно было услышать тяжёлое дыхание и чувствовать мелкую дрожь девьчией плоти. Ей холодно, руки немели, но в глотке так невыносимо жгло, словно глупое сердце, пережимая сосуды, забралось именно туда.       — Я вас все еще люблю, — бархатным шёпотом раздалось в темноте и вместе с сигаретным дымом улетело вверх.       Небо покрылось блеклыми сумерками, а затем и первой лентой рассвета. Звёзды не осталось на небе, — все до единой ушли в нежные, тёмные девичьи волосы, запутавшись в них острыми кончиками или забравшись в ее глаза, как осколки из андерсовской сказки.       — Я знаю, Жень.       Тутберидзе наклонилась ненавязчиво, ненастойчиво, как бы спрашивая, и заранее зная ответ. А губы у Жени всегда были сухие, сколько не мажь их блесками и помадами. От неё пахло алкоголем и какой-то нестерпимой тоской.       — Ну че там, труп? — глухо раздался голос Туктамышевой, стоящей у стены переулка.       — Не поверишь, целуются, — после небольшой паузы ответила Загитова, откровенно пялясь на две женские фигуры, прильнув друг к другу образующие какую-то похабную греческую статую.       — Верно говоришь — не поверю, — ответила девушка и вылезла из-за угла, а затем с отвисшей челюстью вернулась обратно.       Алина толкнула Кондратюка, который от шока приоткрыл рот, и они зашли обратно, чтобы никого не смущать. Но фотку, конечно, сделали — хоть будет, что в альбом вклеить.       Женя достала проводные наушники, заклеенные изолентой у конца. И все казалось таким нереальным, нереализованным, потерянным. Только Тутберидзе — предметная и слишком приблизившаяся держала ее дрожащие руки.       Ей не было грустно, но и радость тоже не ощущалась — лишь умиротворение белым облаком легло на ее острые плечи и разломы рёбер.       Сегодня весь город принадлежал им — по-своему любящим.       И все хорошо просто так.

***

      Ливень начался внезапно, тучи вылезли из зубцов серых многоэтажек, но они стояли, обе босиком, на зеленой склоне к реке. Тропинку размыло травой, и грязные ручьи касались женских стоп.       Они смотрели друг на друга — не животными, не сжирающими глазами, а глазами просто очень уставших людей.       Этери вдруг подумала, как они похожи. Ведь она не отпускала Женю от себя, как только стала её классной руководительницей, да она и не убегала. «Учитель продолжается в своем ученике». И Медведева — её дрожащее в луже отражение.       — Поцелуйте меня, — снова детские, наивные слова не вовремя и странно.       Женя привстала на мысочки, скрестив руки за чужой шеей и поцеловала её. Глубоко, впервые так по-взрослому. Женщина держала её талию в ладонях так аккуратно, словно она сейчас выскользнет. Ей это нравилось — гладить такое чистое, нетронутое тело, ощущать, как мокрая ткань трется о кожу, чувствовать опасные зубки около своей губы, которые так и норовят укусить.       Ливень уходил, сменяясь чистым голубым, и солнце лениво привстало над горизонтом. а расставаться все не хотелось. Первые машины начали ездить по трассе, и Женя примкнула к женским ключицам, слизывая с них дождевую воду. Этери все гладила её, иногда наворачивая на палец мокрые волосы.       Они друг друга любили.       Тутберидзе первая отстранилась. И хотелось что-то сказать, как-то объясниться, но её глаза вдруг стали такими искренними… и Медведева все поняла. И ушла.       Асфальт еще не прогрелся, а в воздухе стояла свежесть. Длинная дуга радуги рассекла небосвод.       «Свобода» — подумала Женя и наконец поняла, о чем говорила Тутберидзе. И свобода тут же приобрела колючий привкус горечи на языке.       Тутберидзе тоскливо смотрела уходящий силуэт, обрамлённый светом. Солнечные лучи осколками отражались в ее больших слезах, которые тут же впадали в углубления морщин.       Она плакала не потому, что она потеряла кого-то, не потому, что случилось нечто непоправимое — ей просто хотелось плакать и окончательно провожать свою маленькую девочку во взрослую жизнь.       Женя написала на стене, что юность ей все простит. И госпожа-Юность, тяжело вздыхая, теребила край своей длинной юбки в ожидании этой повзрослевшей, но оставшейся маленькой девочкой у своих коленей. Ведь она все равно придёт беззащитным котёнком, пряча глаза за соленой пеленой слез. Тутберидзе сделает ей больно, ведь ее слова верны — они когда-нибудь разойдутся, и это явно случиться раньше, чем Медведева может предположить.       Но сейчас совсем не о этом, нет. Сейчас госпожа-Юность покорно прощает все поцелуи и прикосновения, где бы они не были.