В безымянной могиле.

Двадцать лет в безымянной заросшей могиле, Нескончаемый саван жары и дождей, Дуновения ветра колосья клонили, Не клоня лишь к могилам прошедших людей. Не последний из всех и не первый тем паче, Я упал на горячий тогда чернозём. Карта ведала снова разведке задачу… Я ж не верил, что мы до утра доживём. Было всё это так. Не размеренно было, От затишья до бури — недолгая ночь. От вчера до сегодня — пустая могила. От живых до меня — не достать, не помочь. Я не ведал иного, как шёпот пшеницы, Шрамы залежей руд где-то там, вдалеке, Перехлёсты дождя при сверкании зарницы, Скрип уключин на лодке в небыстрой реке… Но в какой-то момент расступилась царица, И из светлых колосьев явились сыны — Молодые, венчание галстуков — лица, Комсомольцы огромной, бескрайней страны, Военрук — подполковник при статных погонах, Седовласый водитель с рукой в кительке, С папиросой за ухом, как пушка в спонсонах… И старик с орденами и маком в руке. — Здесь-то было оно. — Говорил он скрипуче, Обминая в руках молодой стебелёк. — Не пойму одного: как же этот наш случай, Отраженья в сердцах не найдя, занемог? Я-то знал, отчего не случилось огласки, Я-то знал всё о том, что старик говорил, Ведь полвека назад, в грязной, вытертой каске, Он как я по земле Украины ходил. Не дружили отнюдь. Как-то в шахте сцепились, Поскрипели зубами от бабы одной. И хоть после остыли, но не помирились: Наш начсмены жених оказался у той. Он не нравился мне, отвечая зеркально, Слово мне — два в ответ, беспадежная брань. Только жизнь под бронёй нас свела капитально, И ходили в атаку мы ночью и в рань. Мне и в роте одной с ним, как в бочке с сардиной, Слава богу, хоть танками разными шли, И признаться, поболе рождались седины, От нещадного вида горящей земли… Сорок третий пылал и горели машины, Горло спазмом сковало, но ряд наш пошёл. Мы гатили болота, кидали фашины, А теперь шли по полю, что ровно, как стол. То некнижный был бой. Мы пешком уходили, Под покровом недолгой июльской ночи, Не дошли мы до леса какой-то там мили, Вдруг когда пулемёт впереди застрочил. Как волков обложили, глуша по «зелёнке». До того стало тошно, грудь сжала петля. «Да когда этот фриц харю плющил в пелёнке, Я добыл уж не первую тонну угля!» С тем я молча пополз через листья осоки, А комбез растворился в бездонной ночи, Все услышали крик на немецком высокий, Взрыв шарахнул… И Ганс, наконец, не строчил… Спасовать не могла мне ручная граната, Я её и возвёл, как прощальный ответ. Арифметика выбора в том лишь, ребята, Что патронов в достатке за пазухой нет. И моя коль душонка покинула тело, А горячее сердце прервало набат, Я увидел, как в небо ракета взлетела, И пошёл на прорыв из пехоты наш брат… Комсомольцы внемали «товарища» сказу, И афганец-полковник недвижно стоял, А водитель седой, словно бледен был сразу, И платочком со лба горький пот утирал. Ветеран добавлял: — Но не надо тревожить. Новый крест сколотить и по вёснам мести. — И чрез левую ногу, сказал мне, как гоже, Развернувшись, к могиле: «Ты, паря, прости»… Возложил мне цветы, козырнул, удалился, По ребятам пошёл тихий шепота гвалт, Офицер за «Ростовом» в кармашек зарылся, А водитель за папку-мехвода рыдал.