Стигийский лодочник

Разговоры об олимпийцах велись в глубинах Тартара с самого начала войны богов и титанов. А до этого никто и не знал, кто они такие, эти «олимпийцы». И лишь когда младший сын Кроноса обосновался на священной горе и бросил вызов отцу, весь мир тут же заговорил о нём и его сторонниках как о новой силе. Быть может, куда более могущественной, чем титаны. До Харона вести о войне на поверхности долетали обрывками, неясными слухами, что ходили меж хтонических существ. Те больше сочувствовали титанам, и их можно было понять: победа олимпийцев повлекла бы значительные перемены, перевернула бы картину мира. А дети ночи любили мир таким, каким он вышел из Хаоса. И всё же Зевс победил, и в кромешный мрак Тартара были сброшены Кронос и его братья. Крониды поделили мир, и подземное царство досталось Аиду. В том, что в царстве мёртвых властвует олимпиец, было столько неправильного, что Харону было проще представить, что Аид, сойдя с Олимпа, стал одним из хтонических божеств, войдя в их пантеон с позволения Никты. И спустя время он уже не задумывался над этим, погружаясь в работу. А на поверхности продолжали кипеть страсти. Тени без устали перешёптывались, пересказывая друг другу перипетии собственных жизней. И в их рассказах вечно мелькали имена олимпийцев: самого Зевса, его детей и детей его детей. Их расплодилось такое великое множество, что Харон не трудился запоминать их имена. Всё равно у всех был буйный и обидчивый нрав; они или почивали на лаврах, или карали смертных за непочтительность. Каждый раз одна и та же история. Все эти страсти, что обуревали олимпийских богов, казались Харону такими мелочными и глупыми. Их жизнь была суетой, а переменчивость настроений могла лишь раздражать. Их взгляд на вещи был настолько далёк от мировоззрения стигийского лодочника, насколько глубины Тартара далеки от небесных сфер. Их заботила жизнь, безгранично и буйно разрастающаяся и отчаянно бьющаяся, словно в агонии. Харон же существовал по другую сторону смерти, и его миром были спокойствие и холод. В этот мир пробивался лишь один луч света с поверхности. И Харон не был готов к тому, что этот луч займёт в его жизни такое важное место. Каждый раз, подплывая к пристани близ поверхности, он искал взглядом Гермеса. Слушал его болтовню, пока тени всходили на борт ладьи. Медленно вздыхал в ответ, когда посланник богов замолкал, и касался полы шляпы, скрывая лёгкий огонёк, вспыхивающий в эти мгновения в его глазницах. Гермес был олимпийцем — от макушки, увенчанной золотистым венком, и до кончика крыльев на его сандалиях. И это нисколько не раздражало Харона. В отличие от своих братьев, Гермес не крушил всё, что попадалось под руку, и не пытался перестроить мир, который не понимал. Напротив, он был полон любопытства изучать непонятное, и для такого юного бога у него было достаточно терпения. Харон ценил это и позволял Гермесу неспешно изучать подземное царство, не стараясь его остановить. Позволял изучать себя. После того, как Загрей вернул Персефону в дом Аида, олимпийцы впервые спустились в подземный мир, чтобы отпраздновать воссоединение царской четы. Харону поручили переправить их всех через Стикс, и он вёл ладью, стараясь не глядеть на сверкающие лики. Олимпийцы — слишком яркие, слишком громкие, слишком живые боги. Находиться так близко к ним — то ещё испытанием. Но оно стало куда легче, когда Гермес, облетев всех богов, замер, трепеща крыльями, рядом с Хароном и, как ни в чём ни бывало, завёл беседу. Одного олимпийца за раз вполне можно вытерпеть. Особенно, если этот олимпиец — Гермес.