Поцелуи. Пепел.

Прекрасный вечер. Как же вожатый любил такие мероприятия, никогда не называя истинной причины этой странной привязанности. Официальный стиль, волшебные летящие платья и строгие, но элегантные костюмы, тихая музыка. Философские мысли одна за другой всплывали в голове и требовали внимания. Это было похоже на " Что после смерти? " и " Существует ли судьба? ", но на поверхности разума, уже солëной от долгих размышлений и доводов воде, плавали и цитаты, и даже японские хокку, вычитанные из сборника. Глубина мысли поражала, фантазия плакала и смеялась, а лицо оставалось неподвижным. На руке записаны мелкими закорючками строчки стихотворения, чтобы не забыть. Стихи, это как яд. Прочитаешь четверостишие, другое, пройдëт ночь, а на утро удивишься, почему прочитал всю книгу, невзначай глотая оставшиеся на дне капельки яда с рассветом, с первыми лучами солнца. Есть что-то жуткое в том, как тонко поэты чувствуют и пропускают через себя образы и стëртые, неясные во мраке лица персонажей. Все в этом зале — марионетки. Ими можно легко управлять, ловко, как фокусник, удерживая внимание зрителей. Заставить их подчиниться кукловоду, более того, вверить ему своë время, свои помыслы и свой восторг по окончании представления. Играть людьми умеют только самые опытные, остальные к этому идут, а если идти нет сил, ползут, обдирая колени, ибо это и есть главная цель, то, к чему стремится каждый выступающий. Хорошему актëру пристало будоражить людские умы, а как, уже его решение. И сегодня он будет рассказчиком. Пора взять всë в свои руки. — Вы знаете, кто из команды обожает стихотворения Бродского? Занавес медленно поднимается. Беснующаяся толпа притихает. На импровизированной сцене появляется человек, одетый в идеально сидящий жилет и тëмную рубашку. Мягкие черты лица попадают в свет прожектора. Из зала слышатся томные вздохи, точно в театре. Дважды повторившийся стук по микрофону и руки, обхватившие стойку так, как будто она хрустальная, и вот-вот рассыпется. И Лис отыгрывал свою роль. Он определëнно вжился в неë, жестикулировал и поднимал брови, произносил звуки как ему было нужно, как он хотел, чтобы они звучали. Это было ощущение, похожее на чувство полëта, когда сердце готово выскочить из груди, а ладони потеют, стирая написанные на них ранее строки. Многозначительная пауза. Поклон. Бурные авации доносятся словно издалека, утомление и признательность во взгляде актëра. Лучшие чувства на свете. Если бы мы действительно были в театре, за этим последовало бы вручение заслуженных цветов. *** И Ночь. Безудержная и беспощадная, неблаготворно влияющия на мозг. Время для признаний в любви и клятв, которым суждено рассыпаться на мелкие осколки. Планëрка только что закончилась, но спать не хотелось впервые с того времени, как Лис перестал жить засчëт книг и и сигарет бессонными ночами. Вожатые, зевая и потягиваясь, один за другим покинули лекторий и спустились по лестнице. Двери неожиданно закрылись, свет погас. — Ты разве не хочешь спать? — спрашивает у мрака Лис, вглядываясь в черноту зала. — Тебя хочу — отвечает голос Беркута совсем рядом с ним, и во тьме постепенно вырисовываются знакомые очертания. Лис садится на стол, наплевав на все правила, закусывает нижнюю губу, сама ангельская невинность. Разводит ноги и выгибает спину. Они трутся кончиками носов, смущëнно улыбаясь, и Беркут, не в силах сдержать порыв нежности, целует напарника в приподнятый уголок губ, в щëки и ушки, шепча и вызывая всë те же сумасшедшие мурашки по телу. В этот опъяняющий миг, сравнить который можно только с выпитой бутылкой вина, за стеной чувств, их не могли достать звëзды и древнегреческие Боги, наблюдающие с небес, не могли потревожить духи ушедших и беспокойных призраков, но могла всего-навсего открыться дверь. — Я, наверное, попозже зайду… Кобра. Теперь их жизнь точно станет невыносимой, но кого это сейчас волновало?