Лунопад

«… мир останется прежним, Да, останется прежним, Ослепительно снежным, И сомнительно нежным.» Бродский. «Пилигримы».

1. Все начинается, когда неизменную тишину и безмолвную снежную гладь отравляет хаос. Когда в одинаковых буднях появляется нечто новое, незначительное. Крохотная перемена, пока не означающая ничего, но оглушающая ясностью своего появления. Бывают перемены, что происходят на глазах и разворачивают жизнь с ног на голову, буквально по щелчку пальцев — к ним тяжело подготовиться, но последствия видны сразу. Такие вещи, хоть и вперевалку, можно преодолеть. Это выстрел, задевший по касательной — больно, но стоит только подлатать рану, проявить терпение, и все станет на места. Но есть и такие перемены, которые начинаются задолго до того, как становятся заметными. Похожие на столкновения тектонических плит или извержения вулканов — что-то гудит и кипит, но дает знать о себе лишь далекими отголосками, чтобы оставить меньше шансов на подготовку. Это уже не выстрел, а медленно затягивающаяся петля, раскаленный кинжал, входящий в кожу, как в масло. Хенджин замечает, как мир вокруг него меняется. Незримо, но ощутимо. Он вдыхает холодный воздух сквозь промокший шарф, стягивающий лицо по линию глаз, и оборачивается, выискивая нечто, скрытое снегопадом. Ветер воет, крупные хлопья снега снижают видимость до минимума. Следы, оставленные недавно, уже начало заносить, а все, что осталось за ними, погребено под снегом. Ресницы слипаются от капель и тёплого влажного воздуха, поднимающегося из-под края шарфа. Ничего нового: снег и лесная даль, укрытая белым одеялом. Хенджин спешно оборачивается и цепляется за тёмный силуэт, украденный метелью. Если промедлит, то упустит Феликса, и тогда ничего не получится. Если что-то в дышащем холодом мире начало меняться, у Хенджина недостаточно времени, чтобы заметить это. Он упорно шевелит заледеневшими ногами, раздвигая тяжёлый снег. В эту ночь погода безжалостна. Буря, разыгравшаяся под вечер, проглотила лес целиком и так и не подавилась. Звёздное небо затянуло мокрым и черным, линию горизонта стёрли курганы. Но какой бы ужасной ни была погода, Феликс и Хенджин выбираются из Домика и бредут туда, куда велит Луна. Она покачивается в колыбели космоса и не обращает внимания, как две тёмные тени тяжело и отчаянно идут на её зов. Луна мерцает в тон своему неосязаемому голосу, звучащему над буранами и серыми тучами, вытряхивающими пыль и пух хлёстким недобрым ветром и безжалостным холодом. Луна медленно падала. Как снежинка, поймать бы ее на язык. Наконец, Феликс останавливается, завороженно и немного испуганно вздернув голову к небу. На макушке его полосатой желто-зеленой шапки смешно качается помпон, на щеке кривой, почти стершийся рисунок от гелевой ручки с блестками — своеобразное тату, от которого пахнет сладкими чернилами. Феликс — вечный ребенок, потому что в его глазах застыл свет звезд. Конечно, он вырос с первого раза, как они связались с Луной. Это было очень-очень давно, с тех пор их губы привыкли к поцелуям. Но Феликс все еще ребенок, потому что считает каждый день особенным и смотрит так, словно любит каждую проходящую минуту, каждую секундочку и каждую микродолю, что в нее вмещается. Феликс все еще наивно влюблен в Луну. Хенджин становится рядом, плечом к плечу. Они стягивают с рук варежки и отдают измученные пальцы небу. — Сейчас! — кричит Хенджин. Вспоротое небо кровоточит рассветом, от грубых стволов сосен тянутся густые синие тени. Луна падает все ниже и ниже, и кажется, вскоре её должно разорвать на осколки. Небо над головой становится серым и пятнистым, кратеры и лунные озера так близко, что их можно пересчитать без бинокля; но за секунду до катастрофы, Луна сокращается. Она преодолевает слои атмосферы крохотной каплей, а на тёплую ладонь приземляется небольшим шариком. У Феликса на глазах слезы: он гладит Луну, пока та с мурчанием закатывается за звёздную пазуху, греться и тарахтеть в меховую подкладку. Замёрзла за ночь, бедняжка. Как только Луна пропадает с глаз, темнота рассеивается. Ни минуты не проходит без спешки. Феликс почти не оставляет следы и даже не проваливается, пока Хенджин тяжело вышагивает следом. Холод вгрызается в лодыжки и обгладывает, как оголодавший пёс. Мороз тает и леденеет на коже скорлупой, которую придётся отдирать с мясом, кровью и веснушками. Чтобы вылечить оставленные им раны, придётся непрерывно пить чай из литровых кружек и жаться ближе, сплетаясь руками и ногами, шарфами, рукавами и шнурками. Между Феликсом и Хенджином остались только воздух, разделяющий их, и прихоть Луны. Дом всегда оказывается так далеко, что Хенджин каждый раз сомневается, доберутся ли они обратно хотя бы до вечера. Успеют ли отоспаться, выжать вымокшую одежду и вытряхнуть снег из лёгких? Согреться, напиться чая, переодеть носки и заметить обмороженные щеки? Он ежедневно беспокоится, вернутся ли они хотя бы до следующего утра. Бежать от Дома по выбеленной Луной стежке куда легче, чем таранить килограммы снега и выкорчёвывать хрустящие ребра снежинкам. Тяжёлые горячие вздохи, обжигающие заледеневший воздух, напоминали Хенджину, что волнуется он понапрасну. Он всегда знает, когда что случится, сколько пройдёт времени и сколько останется. Время текло сквозь него солнечным светом, изрезающим белый снег под ногами на лимонные дольки. Феликс умудрялся скакать между ними, прячась в тенях. Всем бы, прячущим под одежду Луну, такой прыти. Зима крепила Хенджин и мило шептала на ушко, но он не доверял ей. День подбрасывал искры под ноги. Феликс радостно вопит, когда видит Дом, укутанный ветвями высоких елей. Двухэтажная деревянная постройка с треугольным наростом чердака на покатой, покрытой черепицей крыше, приветственно испускает дым из трубы и мигает солнечно-желтым светом из окон. Морозное лимонное солнце никогда не светит так ярко. Они валятся за порог кубарем, раскатываясь по мягким коврам. Дом встречает теплотой стен и запахом шоколада, пуховыми одеялами, исполосованными стежками созвездий, блестящими витражами на окнах. Феликс мгновенно прилипает к полу и сворачивается в дрожащий клубок влажных перьев и хрипов. Примерно так выглядит мокрота, ставшая комом в горле. Хенджин раздевает их и методично раскладывает тряпки у камина, облачает пышущее жаром тело в свитера и штаны с толстой подкладкой. Феликс потерянно мигает глазами и отключается прямо на руках, не успевших донести его до кровати. С внутренней стороны глазных яблок пришиты грелки, с разожжённых докрасна век почти капает кровь. Хенджин выбирает сну бдение за кружкой кипятка, приправленного хлопьями накипи. На столе услужливо стоят тарелки, наполненные дольками фруктов, шоколадок и орешков. Он чувствует что-то и оборачивается — за спиной сопит Феликс, раскинувшись звёздочкой на покрывале. Устало поворачивается обратно и угрюмо заглядывает в кружку, где утонула сахарная Луна. Она задорно мигает, без тени усталости и стыда. Вода мгновенно остывает. Хенджин хватает чайную ложку и грозно стучит ею по стенкам, создавая собственный космический вихрь. Луна тает, оставляя за собой перламутровый млечный след. Приходится вылавливать непоседу. — Ну и что ты творишь? Разве так можно? А ну-ка возвращайся на место. Крохотный пузырёк света уныло ползёт к кровати и прыгает за край тёплой кофты, вжимаясь в феликсово сердце. Всего в Доме два этажа, не считая старого чердака. На первом, самом дружелюбном и улыбчивом, Феликс и Хенджин проводят большую часть времени. Здесь есть все, что нужно: спальные места, еда, полки с книжками о космосе, макеты из папье-маше, цветные карандаши и бумажки. На потолке мерцает теплый солнечный свет, согревающий продрогшие тела, отовсюду сыплются электрические звезды. Первый этаж любит и оберегает своих жителей. А что до второго? Туда Хенджин добирается только в те дни, когда не валится с ног от усталости — а такое бывает очень и очень редко. Чаще Феликс, жизнерадостный и заведённый, как маленькая пружинка, скачет по лестнице, гремящей под ногами. Первую пару ступенек скрывает тот же ковёр с высоким ворсом, в который проваливаются ноги, но чем выше забираешься, тем меньше остаётся от первого этажа. Наверху все немного иначе. Там нет тёплых подстилок и еды: только двери, ведущие в закутки разных комнат. В синюю комнату, светящуюся ночью, в бежевую комнату, хрустящую страницами книг, в белую комнату, обнесённую снегом. И на чердак, по лестнице из потемневшего дерева. Под кожей таят льдинки, напоминая продрогшим костям о времени. Хенджин просыпается за мгновение до того, как нос касается керамического края кружки. Он растирает веки и плетётся к Феликсу, чтобы раскачать его: — Просыпайся, нам пора выходить, — повторяет он, как заведённый. Что-то скребёт под толстыми нитками свитера, под мышечными швами, поторапливая. Феликс сонно хлопает черными ресницами и отворачивается, впервые на памяти Хенджина мгновенно не вскакивая на ноги. Тогда он берет его подбородок в свои руки, поворачивает обратно, от души целует в приоткрытые губы и щеки, пока Феликс не начинает смеяться и уворачиваться. — Мне снился очень хороший сон, — Феликс послушно встаёт, тщательно одевается и завязывает шапку крепким бантиком под подбородком, поправляя выбившуюся темную чёлку, припудренную ночью. У него, как и у Хенджина, до безобразия черные волосы, не вписывающиеся в общую белоснежную атмосферу. Хенджин заботливо накидывает на Феликса длинный шарф с бахромой, опадающей на пол, обматывает несколько раз и крепко затягивает, выжимая из тонкого тела, скрытого толстыми слоями одежды, пару искрящихся смешков. Синий полосатый шарф был отличной находкой. Вскоре они выходят, точно по графику. Феликс указывает направление и неспешно бредёт в сторону солнечного пожара, но чем больше пробегает минут, тем быстрее они ускользают. Снова приходится бежать, жадно глотая холодный воздух израненными ртами с потрескавшимися уголками губ. Хенджин задыхается и хватается сквозь одежду, упрашивая слабые внутренности дать ещё сил. Феликс погоняет и машет облепленной снегом варежкой. Из-за шарфа и натянутой на лоб шапки видно только раскрасневшиеся нос и щеки. — Пора, пора, пора! — тараторит Феликс, останавливаясь на самой кромке заснеженного утёса. Если бы ветер любезно сдернул их с него, то лететь пришлось бы несколько секунд уж точно. — У нас есть ещё пара минут, — мягко успокаивает Хенджин. Но Феликс уже вынимает Луну, любовно целует в бока и аккуратно выкладывает на ладонь. Она мурлычет. Хенджин смотрит на то, как эти двое воркуют, и смиренно подкладывает руку, помогая поднять осколок света выше. Выше и выше. Приходится тянуться из последних сил, вставши на носочки, скрипя суставами и шипя сухожилиями. Луна растёт. Луна тяжелеет. Она неспешно дышит, ослепляя серебряным светом, широкими мазками лаская лица. Феликс благодарно жмурится в ответ, не отрывая от неё взгляд, пока Хенджин смотрит на него, не решаясь вдохнуть. Пыльца осыпает угольные ресницы и веснушчатые щеки, скатывается за ворот и наполняет карманы. Хенджин прикладывает все усилия и стонет от боли, почти выворачиваясь наизнанку ради последнего толчка. Луна взлетает в воздух и раздувается, на мгновение заслоняя все зримое небо — Хенджин загнанно дышит в рытвины и кратеры, прежде чем Феликс, лёгким щелчком пальцев, отправляет её восвояси. Так завершается цикл, а Лунопад — продолжается. В миг все обрывается. Снежные хлопья оседают на голову, Феликс падает в холодную перину, звонко хохоча. — Нам нужно идти, — тихо, но твёрдо, говорит Хенджин. Он всегда так делает. Просыпается, и будит Феликса, напоминает, когда пришло время. Он знает, что предначертано каждой минуте и каким будет следующий час. Но задать верное направление может только Феликс, елозящий руками и ногами до тех пор, пока под ним не появился снежный ангел, — Если мы пойдём прямо сейчас, то сможем посмотреть в телескоп. Сегодня прекрасная тихая ночь, — Хенджин пожимает плечами. — Телескоп?! Я уже встаю! — Феликс вскакивает на ноги и хватает Хенджина за руку. Его бледное лицо растворяется в тени ночного холода, черные мокрые локоны вьются у лица и липнут к щекам. Хенджин протягивает руку и стирает пыльный след с чужого лба: — Ты ведь знаешь, что на Луну можно смотреть только с закрытыми глазами? — Это глупо! — смеётся Феликс и тянет его за собой. Два обвязанных шарфами зайца прыгают по своим петляющим следам. У Хенджина никогда не получается запомнить путь к Дому. Только он пропадает из виду, дорожку заметает, а место, где он стоял, будто растворяется. Иногда Дом ждёт их у ледяного озера, иногда под раскидистыми ветвями, иногда — под дышащим паром склоном. В этот раз Дом мигает слабым оранжевым огоньком посреди белого поля, по которому стелется свистящая пустота. Лунный свет ласкает белое одеяло и капает по крыше, собираясь на черепице. Порог под ногами скрипит и синеет от холода, но за дверью царит умиротворение и тепло. Вой ветра остаётся снаружи. Феликс прытко сбрасывает одежду, как и Хенджин, остающийся в огромном вязаном свитере. На столе дымятся две кружки какао и свежеиспечённое печенье. Феликс запихивает одно в рот и спешно отхлёбывает горячий напиток, стрясая с ладоней крошки. Он нетерпеливо бежит к лестнице. Хенджин берет свою кружку и аккуратно дует на тёмную гладь, по которой ползут волны. В шоколадных разводах появляется его лицо — раскрасневшееся до смущения. Он спешно берет со стола тарелку и жалобно улыбается куда-то в потолок, молчаливо извиняясь за то, что скоро весь пол будет обсыпан. Хенджин крепко берётся за перекладину, чтобы ступенчатый горб не сбросил его на пол. Смех Феликса звучит в глубине коридора, растягивающийся и растворяющийся. Пока Хенджин добирается до второго этажа, ступеньки неодобрительно воют, а приотворенные двери захлопываются. Только синяя комната испускает полоску света из-под мелкой щели между полом и дверью. Хенджин крадётся к ней, оставляет все лишнее, и опускается на колени. Упирается ладонями в холодные доски и медленно наклоняется ниже, зажмурив один глаз. Прямо перед ним на пол с гулким хлопком опускается чья-то ступня. Хенджин испуганно дергается, но не отстраняется. По полу шлёпают босые ноги, оставляя после себя светящиеся зелёные следы. Там же он видит обрывки дуг и линий, исчерчивающих пол и стены в подобии знакомой карты. Хенджин вздрагивает и хочет позвать Феликса, чтобы проверить, не он ли закрылся в комнате. Но над головой что-то громко бухается и кряхтит — это Феликс расчищает место и подготавливает телескоп, он наверху. Хенджин сглатывает и прижимается к полу, щека впивается в высокий ворот тёплого свитера. С той стороны раздаётся недовольный вздох. Голос человека, укутанного ядовито-зелёным цветом, недовольно булькает. С чердака раздаётся крик. Хенджин вскакивает и подхватывает с пола оставленные вкусности, спешно убегает в сторону лестницы. Он аккуратно балансирует на узких ступеньках и первым делом ставит на пол тарелку с едой и какао, а после забирается сам — не так обидно получить пару ушибов, как растерять драгоценные сладости. Деревянный люк приходится закрыть, чтобы случайно не упасть. Феликс сидит у стены, со страдальческим видом потирая затылок. Вокруг него разбросаны книжки, упавшие с опустевшей полки. — Что ты ищешь? — Лунную карту, — хнычет он. — Так вот она, — Хенджин указывает на рулон, валяющийся у стены, рядом с телескопом. Феликс сияет и ползёт ближе, сбивая коленом тарелку. Печенья рассыпаются, Хенджин любовно подбирает их с пола, обдувает и беспечно продолжает грызть. Феликс — беспорядок во плоти, вещи вокруг него всегда гремят и ломаются. Наступает время телескопа. Феликс растягивает карту на полу и придавливает книгами по краям, проверяя каждое нанесенное ручкой обозначение. Когда дело касается бледного космического питомца, Феликс предельно серьезен и внимателен. Если бы на Земле существовал специальный лунный ветеринар, то Хенджин и Феликс, как заботливые родители, привозили бы Луну на каждый плановый прием. Получали бы прививки от какого-нибудь космо-парагриппа или млечного бешенства. Луна бы скулила в переноске, а Феликс пытался бы ее успокоить, обещая после приема свозить в планетарий или позвать на вечеринку Каллисто, Ио или Киллене — в общем, какие-нибудь спутники, родители которых отпустят их на уик-энд. Или купить Kosmostars-звезды — кто знает, что Луне может понравиться? Хотя, следует еще посмотреть, кто тут чей питомец. Это ведь Хенджин и Феликс, как щенки с высунутыми из пасти языками, бегают туда и обратно, только тяни за поводок. Этакие лакеи, на цыпочках следующие за треном своей королевы. Феликс глядит в небольшое отверстие и передвигает трубу, закусив кончик языка неровным рядом зубов. Хенджин шумно потягивает остатки какао. Думать о ерунде у него получается славно. Например, было бы весело, если бы Феликс съел целую гору мяты, а Хенджин — шоколада. Если поцеловаться после такого, должен получиться мятный шоколад. Правда, целоваться можно и просто так. — Хенджин, смотри, — Феликс тычет пальцем в окно, не отрываясь от линзы, — Видишь эти пятна на Луне? Попробуй соединить их в одно. Два вытянутых уха, неровная спинка, торчащий хвостик, два лапки и маленькая мордочка — видишь? Хенджин молчаливо хмурится. — Это Лунный заяц, — Феликс тянет за плечо и заставляет взглянуть в телескоп. Луна становится в разы ближе, как и огромное родимое пятно, покрытое чёрной тенью, — Если соединить тёмные участки, то получится зайчик. — Не очень похоже. Остаётся несколько лишних пятен, — отвечает Хенджин, пожимая плечами. — А ты постарайся! Поверь в Лунного зайца, — просит Феликс, — Темнота над его ушами — одно из морей, оно не входит в рисунок. А то, что рядом с ним — ступа и пест. История гласит, что на Луне живёт белый Лунный заяц, растирающий снадобье бессмертия. — Если это правда, то мы никогда не умрём, — Хенджин собирается отодвинуться, но Феликс прижимается к его боку, задерживая на месте. — Ты знаешь, что на Луне есть океан, моря и заливы, озера и болота, горы и хребты? — шепчет он. — Заливы? — удивлённо спрашивает Хенджин, отстраняясь, чтобы посмотреть на Феликса. На его угольных ресницах искрится песчаная крошка, — Откуда? Там ведь нет воды. — Конечно её там нет, глупенький. Лунный песок суше, чем самый сухой песок в самой жаркой пустыне Земли. Жидкая вода не может существовать на Луне из-за малого давления, а лёд, при попадании Солнца, рассеивается. — Но в книжках написано, что древние метеориты заносили на Луну воду, — возразил Хенджин. — На полюсах Луны и правда есть немного льда. Вряд ли это тот самый, от метеоритов, но он там есть, — соглашается Феликс. — А ведь правда. Все потому, что туда не попадает солнечный свет? — Верно! На Луне есть места, никогда не освещаемые Солнцем — кратеры вечной тьмы. В некоторых из них можно найти водный лёд или, по крайней мере, большое количество молекул водорода. А это почти все, что нужно, чтобы получить воду! — Мы могли бы там поселиться. Из открытого окна надувает холодный воздух. Феликс прилипчиво тычется губами в шею и лезет пальцами под любимый розовый свитер — Хенджин совсем не против. В отношениях у них идиллия, они как супружеская пара, у которой даже есть свой малыш. Или как два подростка, на плечи которых возложено нескончаемое бремя Лунопада — звучит странновато, но Феликс с детства мечтает встретиться со всеми принцессами-пони — это еще более странно. Хенджин почти закатывает глаза — когда-нибудь он объяснит, что пони не живут в поясе вечной мерзлоты. Тут вообще мало что подает признаки жизни, кроме них. Губы на знакомых губах ощущаются как нечто привычное, ежедневное. Витаминка, потихоньку продлевающая жизнь. Под одеждой Феликс молочно-белый и невероятно щуплый, ему бы побольше есть. Хенджин привычно пересчитывает чужие ребра и гладит выраженные подъемы тазовых косточек сквозь штаны с подкладкой, Феликсу это совсем не нравится. Он не любит вспоминать о костях, ему сразу становиться неловко. — Лучше держи меня за руки, — Феликс переплетает их пальцы. — Да хоть за уши. Поцелуи уже не такие неловкие, как пару лет назад. Раньше они были новичками и несмело подступались друг к другу, беспокоясь от смущения и Луны, не дающей им достаточно времени наедине. Теперь все стало проще: Феликс сидел между ног Хенджина, расположившегося на полу, и нерасторопно прижимал их шершавые щеки друг к другу. — Тебе надо мазать лицо кремом, — заботливо указал Феликс, прикасаясь губами к родинке под веком. — Хорошо. Тогда ты будешь больше есть. Чего-то, что не печенье. — Шоколад? Хенджин легко ударил его по ноге, вызывая ворох глупых смешков — и своих, и чужих. Неожиданно Феликс наклоняется и прижимает макушку к чужой груди, будто его сводит судорогой. Он прижимает руки ко рту и загнанно дышит, Хенджин боится к нему прикасаться. Он взволнованно спрашивает, все ли в порядке, на что получает несколько неуверенных кивков, после которых Феликс разрождается непродолжительным кашлем. — Было больно, — жалуется он, прижимая руку к ткани свитера на груди. Хенджин обеспокоенно осматривает его и наклоняется. — Ты точно в порядке? Звучало пугающе. — Не волнуйся. Мне кажется, что-то просто попало в горло, — Феликс мягко улыбается и уходит с нагретого места. Хенджин допил остывший какао и оставляет Феликса одного, зачарованно разглядывать бледный лунный шар. Он спускается в коридор и плетется мимо знакомых дверей. Вход в белую комнату всегда давался тяжело — там обитало нечто, не терпящее чужого присутствия. Хенджин наклонился к замочной скважине, но та клацнула прямо перед глазом, будто кто-то всунул в неё ключ и быстро провернул. Он подошел к бежевой комнате, ища защиты от кошмара, но та не хотела пропускать его за аккуратно выкрашенную дверь. Сегодня синяя казалась дружелюбнее остальных, но Хенджин боялся её. Внутри кто-то прятался, и этого кого-то Хенджин совсем не знал. Что, если он будет не таким дружелюбным и веснушчатым, как Феликс? Хенджин на цыпочках прошёл мимо последней двери и спустился на первый этаж, позволяя страхам сгореть в пламени камина. Небоскреб из деревянных брусков был почти достроен, когда под кожу проникла знакомая дрожь. Рука дёрнулась, и замок с грохотом разлетается во все стороны. Хенджин оставил развалины нетронутыми и поспешил наверх, на ходу впихивая руки в пухлые рукава куртки. Он спешит, поэтому никакие двери и глаза, подглядывающие через замочные скважины, не пугают, а просто остаются незамеченными. Когда Хенджин просовывает голову в люк, тогда сразу замечает развалившегося под окном Феликса. Увлечённый видом Луны, он бы никогда не стал укрываться и закрывать окна — это Дом позаботился о нем. Хенджин спешно переступает наверх и прикасается к узким плечам, облепленным сине-жёлтым светом витража. — Просыпайся, нам пора выходить, — просит Хенджин, поправляя отросшие черные вихры. Феликс разлепляет глаза и сонно кивает, поднимаясь с места. Снег знакомо скрипит под ногами, пока изо рта рвётся тёплое дыхание. Феликс перепрыгивает вперёд, как ловкая лисица, пока Хенджин тяжеловесно плетётся по оставленным следам. Ему никогда не хватило бы сил, чтобы вести к горизонту или к Дому, но в Феликсе ребяческой прыти хоть отбавляй. Он лёгок, как ветерок, его ноги почти невесомо скользят по белой корке, пока Хенджин пыхтит и проваливается почти по колено. Он оглядывается, чтобы убедиться, что Дом пропал из виду, и продолжает нелёгкий путь. На этот раз Луна привела их на каменистый берег стеклянного озера, с кромки которого они протянули руки. Луна с шепотом опустилась на теплую ладонь и юрко укатилась за пушистый рукав. Феликс смеется из-за щекотки. Лед на озере совершенно прозрачный, исполосованный стежками неравномерно промерзших слоев. Ноги несут Феликса вперед ветра, на гремучий скользкий покров. Лед уходит далеко вглубь, но чистая синева и даже дно, состоящее из больших камней, проглядывается сквозь недвижимый прозрачный слой. Где-то виднеются белые пузыри — небольшие воздушные карманы, из-за которых озеро похоже на застывшую газировку в большущей кружке с припудренной сахаром каемкой. Подошва ботинок ненадежно скользит, поэтому Хенджин медлит, пока Феликс во всю дурачится и катается по льду, беспечно падая и кувыркаясь. Другой бы на его месте шею свернул — вот Хенджин и не спешит. Все попытки не свалиться с ног бессмысленны, когда Феликс с криком влетает не меньше, чем на первой космической. Мир вертится перед глазами, снежинки взбрыкивают и разлетаются. Холод забирается под ворот и ползет по спине, забивает нос и глаза. Взволнованно хихикающий Феликс поправляет съехавшую со лба шапку: — Ты как, живой? — Еще не понял, — ответил Хенджин, проверяя подвижность конечностей. Он грохнулся, как мешок с картошкой, даже не успев выставить руки перед падением. Хотя, это и к лучшему. Несмотря на худощавую фигуру, изменчивый вес делал Хенджина неповоротливым, в то время как Феликса иногда чуть ли не сдувало ветром. Это одна из многих странностей, достающихся хранителям Лунопада. От рук Феликса Луна отскакивала, как упругий воздушный шарик, а Хенджину казалась мячом для боулинга. Спина и копчик побаливали, ноги двигались непослушно. — Думаю, нам пора уходить. Не хочу, чтобы ты пострадал. Вернёмся домой, — Феликс упирается ногами в лед и кряхтит, стараясь изо всех сил поднять друга. Хенджин не чувствует ни малейшего усилия, кроме легкого захвата на руке и щекотки в плечевом суставе — приходится притворяться, что Феликс пыжится не просто так. — Спасибо, — Хенджин укладывает руку на чужие плечи и старается ковылять побыстрее. Луна — хитрюга. Все, что она делает — светится и путешествует, не беспокоясь о том, какие трудности переживают ее смотрители. Ведет себя, будто кошка. Мигает красивыми глазами и выжидающе смотрит в самую душу, притворяясь глупой и немой. Но даже котята знают, как губительно их очарование. Люди любят милое и красивое, поэтому Феликс без ума от светящегося шара со светом, но его безумной любви не хватает Хенджину. Он привык смотреть на Луну, как на существо, живущее ради исполнения собственных желаний. Возможно, она благодарна людям, не Феликсу и Хенджину, а двум безликим теням, сопровождающим ее величественный путь. На их месте мог быть кто угодно. Например, житель синей комнаты. Или белой, или любой другой. Хенджин смутно понимает это и чувствует укол обиды, когда светящийся мячик податливо отскакивает от чужих пальцев. Утонув в ворсе ковра, Феликс играется, подбрасывая Луну над собой, посмеиваясь над неспешным полетом. Она зависает в воздухе на пару мгновений, а после пылинкой планирует в подставленные ладони. Стоит подуть на нее, и Луна послушно расширяется, позволяя осмотреть себя, как наглядную модель. Ни один глобус или макет никогда не сравнится с точностью оригинала, за обратную сторону которого можно заглянуть. — Ты знаешь, что видимая сторона Луны разделена на ячейки? Например здесь, — Феликс ведет пальцем по знакомым рытвинам. Обычно спутник украшают глубокие угольные тени, образуемые нерассеянным светом, но на Земле все иначе. Спинка Лунного зайчика — всего лишь серая лужа, — Или тут, — мысленно проведенный узор похож на ровные квадратные ломтики, которые можно представить в виде густо заселенных частных кварталов и улиц, — Кем-то, кто продает их? — Это фальсификация, — хмыкает Хенджин, — Этот кто-то может сколько угодно распоряжаться бумажками, выписывать сертификаты и чеки, но Луна никогда не принадлежала и не будет принадлежать кому-то, кроме себя самой. — Да, — усмехается Феликс, подкидывая ее вновь, жонглируя, как волейбольным мячом, — Самое удивительное, что никто из этих людей никогда не рассматривал обратную сторону. Они считают невыгодным продавать и покупать то, что никогда не видно с Земли. — У них для этого слишком черствые сердца. Лунный Лик — предел их Мечтаний и Желаний, — с улыбкой отвечает Хенджин, утыкаясь в книжку, лежащую перед ним. Надеется, что поразил Феликса своей эрудицией. И вообще, Хенджин тайно подозревает, что его парня вся эта космическо-лунная тема интригует, но он все еще старается скрыть эту свою темную сторону. Хенджин болтает ногами, распластавшись на животе, перелистывая страницы между тем, как нырнуть пальцами в миску с медовыми хлопьями. С цветной картинки шагает полосатый зелено-коричневый игуанодон, рядом с которым расположено уродливое фото скелета, лишенного всех милых черт, если таковыми можно наградить шестиметрового зубастого динозавра. Хенджин хотел бы стать археологом: ковыряться в земле, аккуратно очищать скелеты погребенных животных от грязи и пыли, чтобы собирать их. Для этого его познания все еще маловаты. Единственное, в чем он успел разобраться за свою жизнь, так это в том, что на теле Феликса можно найти все зодиакальные созвездия. Невероятно точное владение селенографией в сравнении с этим казалось не такими важными. — Хенджин! — Феликс, все еще лежа на полу, перебрасывает светящийся шарик. Погода за окном пасмурная, поэтому серебро расплёскивается по стенам. Хенджин переворачивается на спину и подставляет руки, готовый принять невесомую игрушку. Но Луна неподъемно прыгает в ладони и тяжело прижимает грудь. Хенджин со вздохом скатывает ее на дощатый пол, стучащий под большим весом, будто на него опустили кусок цельного металла, — Я так счастлив, что ты со мной. Нежность голоса Феликса доходит до Хенджина, он предпочитает спрятать улыбку в широкий ворот кофты. Несколько попыток сдвинуть отяжелевшую Луну с места так и не увенчиваются успехом: носки скользят по ковру, как бы сильно Хенджин не прижимался к Луне. Если она не хочет сдвигаться с места, то никогда и не двинется. Феликс звонко смеется, от этого звука на душе алеет. — Вредина, — бурчит Хенджин. Феликс поманил пальцем, и Луна послушно покатилась в его сторону, — Я тоже рад, что ты всегда рядом, — искренне признается он. Любой может претендовать на Луну, но она светится по-настоящему только в руках влюбленного Феликса, рассматривающего обратную сторону. На Луне есть место, названное Морем Мечтаний и Желаний. Первый космический аппарат, запечатлевший Луну со скрытого полушария, назывался «Мечтой». Низкое качество изображения не давало четких ответов, поэтому после исследований название моря стерли из номенклатуры и заменили — оно было ошибочно. Но недостижимая мечта о Луне, о ее невидимой темной стороне, сохранилась на рисунках и памятных марках. Хенджин знал, что черные лужицы, как и все остальное, не пропадают бесследно — они лишь становятся частью чего-то большего. Какое бы имя не получили кратеры и понижения рельефа, с той стороны их продолжит орошать солнечный ветер. Фантазировать о дальнем космосе можно до бесконечности долго — хотя бы потому, что у него нет конца. Находящееся за гранью понимания всегда любопытнее того, что уже увидено. У людей есть странная привычка не замечать то, что лежит прямо под носом, но Феликс смотрит на Луну почти в упор, прижавшись к ней — вот тебе и ближний космос. Хенджин улыбается. Он чувствует себя спокойнее обычного, от этого в груди просыпается невиданная раньше смелость. Мягкое лунное свечение напоминает ему, что он видел в синей комнате — инопланетный бирюзовый блеск, похожий на разметку карты. — Феликс, почему мы никогда не заходим в комнаты наверху? — решается спросить Хенджин, подползая ближе. — Я заходил, — бодро отвечает парень. От его слов что-то меняется на хенджиновом лице, и Феликс замечает это, — Я думал, что ты тоже! Когда-то мне стало любопытно, и я быстренько заглянул в каждую из них. — Даже в белую? — Туда мне хотелось сильнее всего! — отвечает он, на что Хенджин печально качает головой, — Ну, не грусти. На самом деле, там нет ничего интересного, — пытается успокоить Феликс, — Давай поднимемся вместе! Ты никогда не говорил мне, что тебе любопытно, вот я и не звал с собой. На самом деле, я так ни разу не переступил порог, потому что боялся в одиночку, но с тобой у нас все получится. Лестница под ногами привычно скрипит после первой пары ступенек, но Феликс вприпрыжку забирается по ней, не замечая предостерегающих звуков. Они решают одновременно заглянуть и войти в две разных комнаты, чтобы проверить друг друга на смелость. Хенджин — в синюю, а Феликс — в бежевую. Эта маленькая лживая игра должна помочь Хенджину сохранить чужое присутствие и не спугнуть неизвестных обитателей громкими звуками и смехом. На счет три они распахивают двери и заходят внутрь. Хенджин оглядывается, и понимает, что в комнате никого нет. Только выкрашенные в космический синий цвет стены, спальное место и забросанный вещами рабочий стол. Все выглядит так, будто раньше кто-то обжил помещение, но надолго пропал. В углах скопилась пыль, а бумажки и фантики со стола разлетелись по комнатке. Хенджин оглядывался в поисках знакомого зеленого свечения, но его нигде не было. Он подошел к окну и задернул тяжёлые шторы. Когда свет погас, на стенах и потолке начали проявляться знакомые дуги — линии, пересекающие небесную карту, нанесенную флуоресцентной краской. Зрелище потрясало: Хенджин привык видеть рулоны карт и картинки в книжках, но не звезды на потолке, запертые в комнате. Непостижимое космическое пространство, находящееся в тысячах километров над головой, вдруг опустилось почти к самой макушке. Стоило только встать на стул, протянуть руку и зеленая пятиконечная звездочка упадет на ладонь. Хенджин нащупал выключатель настольной лампы и зажег свет, чтобы отвлечь себя. В ворохе рисунков созвездий и лун, он заметил корешок книжки, ни разу не попадавшейся на глаза. Обычно Дом разбрасывал интересности по гостиной, но все они ограничивались книгами о динозаврах, космосе, школьными учебниками, древней историей и парой сказок, прочитанных на сто ладов кучу лет назад. Рука потянулась к снежно-белой обложке, Хенджин аккуратно вытянул ее и принялся разглядывать. — Феномен Лунного падения, — тихо прочитал он. В двери комнаты вкатилась Луна. Хенджин не взглянул в ее сторону, с интересом осматривая находку. Луна оказалась совсем близко. Ее свет, непрерывно белый и одинаково равномерный, развивался концентрическими кругами, пугая чистотой. Хенджин смотрел в бессодержательную бездну, та угрожающе сияла в ответ. Луна выжидающе потерлась о руку, сжимающую книжку, но Хенджин не понимал ее язык. Луна замычала, толкая Хенджина к окну. Он постарался обойти ее, но та раздулась, занимая все больше пространства комнаты, пока стены не заскрипели. Хенджин вжался в окно, распахнувшееся под его весом, и неловко перекинулся на улицу, испуганно размахивая руками. — Феликс! Фе-еликс! — истеричный крик вырвался из горла, разлетаясь по пустынной округе. На улице в одной кофте становилось холодно, но Хенджин чувствовал только воспламенивший тело страх. Луна вдавила его ноги под окно, пока туловище бессильно болталось за рамой. Он не мог шевельнуться от боли, сковавшей нижнюю часть тела. Казалось, что должна пройти еще пара секунд, прежде чем ноги превратятся в мясные отбивные. — Хенджин! — беспокойно ответил Феликс. Он влетел в пустую комнату и подбежал к распахнутому окну, за которым, в холодной куче снега, лежал взъерошенный Хенджин. Крохотная Луна, зависшая у чужого плеча, ехидно поглядывала свысока. Похоже, она наконец решилась высказать свое недовольство. Что ж, это взаимно. 2. В Доме не так много дел, которыми можно заняться в перерывах между циклами Лунопада: полистать разные книжки, побегать по этажам, порезвиться на улице, соорудить что-нибудь из подручных средств или забраться на чердак. Феликсу нравилось собирать отовсюду стулья и накрывать их одеялом, под которым становилось темно и жарко. Он прятался туда с головой, но беспечно оставлял снаружи сверкающие пятки. Маленькие пальцы на ногах забавно поджимались, если пощекотать белые стопы, а из-под укрытия раздавался веселый смех. Луна кочевала за Феликсом, как собака за пастухом. Под одеялом она освещала тетрадки, фломастеры и цветные ручки, которыми он рисовал овец (или какие-нибудь загогулины в виде созвездий). Хенджину нравилось разглядывать ночное небо через телескоп и сверяться с картами в поисках самых мелких звёзд. Но после туманностей и звездных скоплений, привычка возвращала Лунного смотрителя к главному питомцу, чтобы вновь пересчитать знакомые кратеры. — Ты знаешь, что Луна отражает всего десять процентов солнечного света? — Феликс подкрадывается со спины и наваливается, старясь притянуть Хенджина ближе. — Знаю, — тот пожимает плечами и разворачивается, укладывая руки на бока, скрытые под тремя разными тканями: майкой, футболкой и свитером. — Если бы ты оказался на Луне, то Земля показалась бы тебе очень яркой. Будто ее осветили прожектором. Но Солнце, конечно, казалось бы еще ярче — большое пятно света в идеальной космической темноте. — Твоя улыбка — самая яркая, — Хенджин сталкивает их носами и хихикает. — Это глупо! — со смехом отвечает Феликс. Черные локоны Хенджина, свернувшиеся на истонченных кончиках, лезли прямо в глаза, — Ты бы даже не увидел мое лицо сквозь шлем скафандра. — Не глупо, — противится Хенджин, хотя аргументов у него и правда недостаточно. Он елозит языком по небу в поисках нужных слов, но находит во рту лишь длинный волос, — Мне нужна стрижка, — в конце концов заявляет он. Хенджин сидел напротив низкой раковины, в кои-то веки в одной тонкой майке и штанах. К непривычно голой коже мгновенно прилипал холод. Он отвык от смущающего вида бледных плеч и робко ежился до тех пор, пока не заметил в дверном проеме темную макушку Феликса. Он неловко пробрался в ванную комнату, сжимая большие ножницы в тонких пальцах, пожимая такими же голыми плечами. Майка болталась на нем огромной бесполезной тряпкой, скатывающейся с веснушчатых рук. Без теплых одежд они становились маленькими и несуразными. Луна показалась в дверях — она старалась подглядеть, выдавая свое присутствие неугасающим светом. Хенджин беспокоился. С тех пор, как Луна вышвырнула его из Дома, прошло несколько недель. В сущности, ничего не изменилось, но ощущения стали другими. Раньше мягкие мазки света казались безопасными, теперь Хенджин отличал в них лихорадочные оттенки. Что может прийти на ум спустившейся с неба гостье? — Оставить подлиннее? — Феликс щелкнул ножницами у самого уха. — Сделать покороче. — Эх, а мне нравилось. Ты был похож на вороненка. Первые черные пряди осыпались на пол. Сначала короткие, а позже все более длинные и густые. Хенджин ощутил, как с плеч пропали знакомые локоны, Феликс перешел на челку и состриг лишнее в пару движений. Наконец, можно было подняться и полюбоваться в зеркало над раковиной. Новая прическа вышла неуклюжей и неровной, пряди на макушке торчали забавными пучками. Зато ничего не лезло в лицо. — Хорошо вышло, спасибо. Твоя очередь, — Хенджин забрал ножницы и усадил друга на свое место, оглядывая фронт работ, — Ну и как тебя стричь? — Хочу, чтобы на макушке было много волос, а хвостик получился тонким. — Снова хочешь походить на ободранную крысу? — Вообще-то, это модно! — Когда это было? Лет сорок назад? Полистай старые журналы и найдешь там то, что ищешь. — Здесь все равно никого нет, — обиженно буркнул Феликс, складывая руки на груди, — Не подглядывай! — вдруг поддразнил он, высунув язык. Луна съежилась, будто ей стало страшно. После случившегося, Хенджину больше не хватало смелости огрызаться или смеяться над ней, поэтому за Феликса пробирал страх. Хотя это было простое дружеское подтрунивание. Хенджин попробовал остричь тонкую нить напряжения, звеня ножницами вокруг покрытой карамельными пятнами шеи. Он мастерски проредил нижние прядки, на полную раскрывая свой талант. Заученными движениями Хенджин придал форму верхним рядам волос, как делал это десятки раз прежде. Он приблизился к вискам и подготовительно раздвинул ножницы. В тот момент, когда они с щелчком сошлись, Феликс начал безудержно кашлять и ерзать по стулу, сжимая руками содрогающуюся грудь. На его лице осталась тонкая царапина. — Все будет хорошо, — успокаивал Хенджин, поглаживая трясущуюся изнутри спину. Он быстрым шагом вышел из комнаты и забежал на кухню за стаканом теплой воды. К его возвращению, Феликс уже успокоился и утирал проступившие на глазах слезы, — Что-нибудь болит? — Нет, — протянул он, тем не менее обнимая себя руками. Хенджин ласково пропустил темные пряди сквозь пальцы. — Не нужно меня обманывать. Что-то болит? — Болит, — сдался Феликс, — Но мы все равно ничего не можем сделать, — пробормотал он, стараясь скрыть грусть в голосе. Но Хенджин знал Феликса слишком хорошо, лучше, чем себя, и с легкостью отличал оттенки его интонации, — Хенджин? В груди колыхнулось знакомое чувство, безжалостными клещами сжимавшее сердце — зов Луны. Он был таким сильным, что пульсация крови отдавалась в уши, а перед глазами возникали белые пятна. — Нам нужно идти. Хенджин взял Феликса за руку, варежка к варежке, и крепко сжимал, напоминая, что сегодняшний вечер затянется надолго. Они хлюпали носами, пробираясь через снежную толщу, и не говорили до тех пор, пока Хенджин не предложил пересказать книжку, которую нашел и прочитал совсем недавно. Иногда космос слезится. Темная материя отщёлкивается, как сыворотка от скисшего молока, обтекает космические тела и скапливается в гравитационных ямах. После, достигает Луны, а оттуда изредка выпадает на Землю. Космический эфир проходит много этапов: становится осязаемым и неосязаемым, превращается в пар и камень, фильтруется и томится в мензурках, — чтобы обрести неповторимые свойства. Лишь малая его часть достигает планеты в виде вытяжки, но на самом деле достаточно даже ее миллиардной доли, чтобы изменить мир. Или поддерживать в нем вечный порядок. Лунная роса попадает в плодородный снег и удобряет его. Луна следит за поднявшимися всходами и взращивает их, иссушая слабые и непослушные, подкармливая сильные и покорные. Так по белому свету рассыпаются млечные слезы. Луна поет песни и ласкает ростки, учит любви и благодарности. Учит хранить Лунопад. — Хочешь сказать, что мы — какие-то инопланетяне? Космические побеги? — недоверчиво спрашивает Феликс. — Кто знает, — Хенджин с усилием проталкивает ногу вперед. Снег схватил его почти до пояса и медленно поглощал, как болото сгущенного молока. Казалось, что земли под ногами не существует — только хруст. Вещество, из которого на самом деле состоит все живое и мертвое. Вопреки всему, Феликс стоит поверх снега, будто он не человек, а заяц с широкими ступнями, танцующий на снежных грядах. Он отчаянно тянул друга на поверхность, комично упираясь пятками в снег и проскальзывая по его поверхности, пока Хенджин мастерски притворялся, что эти усилия не напрасны. — Ну, допустим мы ростки. Это лучше, чем не знать совсем, откуда мы взялись, — кряхтел Хенджин, случайно подхватывая невесомого Феликса на руки. Феликс расстроенно поджал губы, утирая варежками краснеющее лицо. — Что? — Хенджин вновь опустил его на снег. — Если ты сильнее меня и можешь так легко поднять, то это означает, что я совсем ни на что не гожусь. — Неправда. Если бы не ты, я бы даже с места не сдвинулся, — уверяет Хенджин, деловито кивая и крепко цепляясь за руку, игриво переводя тему. Феликс ведется, как маленький, — В книжке написано, что Луна прячет свои побеги в тайничок. В каморку, скрытую от глаз людей. — Что такое «каморка»? — Закуток, тайная комната в жилище, куда обычно скидывают всякий хлам, чтобы зарыть в нем что-нибудь важное. — Как думаешь, в нашем домике она есть? — взволнованно спрашивает Феликс. Хенджин приподнял бровь — о таком варианте он не подумал. Сегодня Луна захотела подняться прямо посреди леса. Феликс дождался, пока она выскользнула из капюшона, и привычным жестом возвел ее к небу. Хенджин оказался тут как тут, подталкивая пока еще маленький шарик изо всех сил. — Это мой любимый момент! — радостно вздохнул Феликс, глотая осыпающуюся крошку, — Луна так близко, губы сами тянутся навстречу. Хочу обнять ее, хочу, чтобы она знала, как я люблю ее. Хочу плакать! — всхлипнул Феликс. — Закрой глаза! — строго кричит Хенджин, пугая даже себя. Он не размыкает век, чтобы в них не забились стеклянные осколки, пока Феликс безрассудно пялится и режется, — Поэтому ты и плачешь — Луна в глаз попала! В руках тяжелеет, шар растёт и облизывается светом, хвастаясь. Феликс хихикает и целует его — эти звуки Хенджин различает даже сквозь свист воздуха и грохот, с которым лопаются наросты лунной мантии. То, чему понадобилось миллиарды лет для полного созревания, обрастает вновь за жалкие секунды, скрипя об раскаленный зимний воздух. Металлическое ядро стучит в кровавой магме, его тектоническая пульсация ощущается на кончиках пальцев с такой отчётливостью, словно в ладонях сжимается настоящее сердце. Горячее, дышащее с единственной целью — чтобы жить. Его гул совпадает с тем, что шумит в ушах — с каждым отправлением Лунопада Хенджин ощущает себя отчаянно цепляющимся за скользкий край ледяной пропасти, в темноте которой — смерть. Во дворе дома холодно и снежно. Его освещает только желтый свет из окон и сияние Луны, почесывающей бока об еловые ветви. Феликс упорно лепит из сухого снега, придавая фигуркам котят округлость. У снеговичков большие туловища и смешные круглые уши, которые сделал Хенджин. Он старался, как мог, но снег лип к варежкам из-за тепла и водой просачивался сквозь ткань. Пальцы мерзли и деревенели. Простуженные шеи снежных котят Феликс обмотал полосатыми шарфами, выкраденными из дома. Он так старался над новыми питомцами, что не заметил, как сам насквозь промок. В Доме царило тепло. Знакомый запах сладостей окутывал их, как только они вваливались на порог. Феликс снял с себя мокрые вещи и расстелил их у горящего камина, приглашая Хенджина лечь рядом. Как только это случилось, Феликс полез холодными пальцами под кофты и футболки, блаженно прижимая их к теплой коже и обнимая так близко, чтобы слипнуться в один урчащий комок ласки. — Я хочу подняться, пока есть время, — сонно пробормотал Хенджин, отстраняясь. Феликс цепляется за него и ежится, привыкая к одинокому холоду, — Держи, так ты согреешься, — он притащил с дивана несколько пушистых пледов и мягких игрушек, в которые Феликс тут же уткнулся носом, сладко сопя. По коридорам и комнатам больше никто не бегал. Если там когда-то и были призраки, то Хенджин с Феликс распугали их всех. Если что и могло издавать звуки в Доме, так это мышата, поселившиеся на чердаке. И то, вряд ли — здесь они могу поживиться только крошками печений и какао-порошком. Дом молчит, притаившись. Хенджин ползает по ковру, как дурак, топает ногами, хлопает полками, осматривается. Чего-то, похожего на каморку, нет ни в шкафчике, ни под столом. Если бы он имел малейшее представление, что ищет, или чуть больше знаний, чем те, что преподносит Дом, то разобрался бы куда быстрее. Хенджин знает, что он большой и глупый, но верит, желание помочь Феликсу — дело, к которому нужно приложить усилия. Шторы приходится плотно задернуть, чтобы Луна не скалилась свысока. Остается только неугасающий огонь камина, в тепле которого спит Феликс. Он хрипит и копошится, не находя удобного положения. Хенджин досадливо поджимает губы и ерошит волосы, отступая в густую тень под лестницей. Пол под ногами скрипит. Звук едва заметный, но Хенджин наступает снова и снова, пока не слышит предостерегающие урчание Дома. Пальцы цепляют край ковролина, припекшегося к стене, и тянут со всей силы. Хенджин использует свой сверхмассивный вес и шлепается, когда ковер с чавкающим звуком отцепляется от пола. С его обратной стороны видно белые отростки, похожие на корневую систему. Хенджин брезгливо откидывает отодранный угол и наступает на прогнивший, мокрый пол. Неужели весь Дом, принимавший их с таким теплом — фасад и облицовка, за которой скрыта сырость и плесень? Рядом со стеной есть люк, но у него нет ни крюка, ни поручня. Хенджин, недолго думая, выбил его ногой. Кусок дерева улетел в устрашающую черноту. Он вынул из кармана штанов припрятанный фонарик и щелкнул им над пустотой, но ничего не увидел. Казалось, Дом со всем его содержимым, с Хенджином и Феликсом, стоял на огромной черной дыре. Хенджин оглянулся. На полу гостиной беспечно спал Феликс, сжав мягкую игрушку. Человек, нарочно раскусывающий стержни ручек с блестящей пастой, обожающий печенья, иногда колдующий спицами над новым свитером, безумно влюбленный в жизнь. Можно отступить и вернуться, дождаться, пока Луна в очередной раз позовет их к себе и заставит беспрекословно подчиняться. Сейчас перед Хенджином, впервые в жизни, стал выбор, и он должен решить, как поступить. Неужели годы работы, что они отдали Лунопаду, стоили только болезни, потихоньку подступающей к Феликсу? Хенджину вообще есть смысл продолжать все это, если он вдруг лишится Феликса? Что это значит? Часто ответы на вопросы прячутся в очевидных, непримечательных местах. Например, в черных подвальных дырах, пожирающих все сто процентов фотонов. Хенджин аккуратно сел на край, свесив ноги, тут же пропавшие в темноте. Выглядело так, будто он лишился конечностей, потому что видел лишь оставшуюся часть своих бедер. Он развернулся на живот и взболтнул ими, представляя, как с секунды на секунду свалиться в зыбкое ничто. Возможно, оно так же жадно съедает звуки, и в случае чего Феликс даже не сможет услышать последние слова друга. А Хенджин бы высказал все, что творилось у него на душе: сказал бы, что пасту для ручек делают не из глюкозы и пыльцы принца бабочек, а из воска, жира и простого пигмента, что пепельный свет Луны — его любимый цвет. А еще Хенджин знает, что Феликс выращивает котовник в реголите. И что мятный шоколад заслуживает больше внимания, — и обязательно напомнить, как сильно Хенджин любит Феликса. Так крепко, что готов до конца своих дней таскаться с Луной, а потом от конца в начало, лишь бы у Феликса все было хорошо. Капелька слез стекает на подбородок, нога Хенджина упирается в нечто твердое. Он с готовностью переставляет на это ступни в толстых шерстяных носках, зажимает фонарик зубами и спускается вниз. Хоть фонарь светит, белое мерцание никак не тревожит тьму. Все, что видно, это блеклое очертание рук перед лицом, когда Хенджин переставляет их с одной перекладины на другую. Хенджин сдавленно всхлипывает, поднимает голову и видит, как свет из люка, в который он пролез, превращается в крохотную, малюсенькую точку, похожую на очень далекую звезду. — Феликс, — совершенно бесполезно зовет он сквозь фонарик во рту. Будет обидно, если в последний их день Хенджин только и сделал, что подсунул в объятия Феликса вместо себя какую-то игрушку и даже банально не сказал «пока». Пространство кажется бесконечно округлым со всех сторон, и Хенджин начинает верить, что если отпустит руки, то просто зависнет в воздухе. Но рисковать ещё сильнее, чем сейчас, кажется глупой затеей, поэтому он просто ускоряется и невыносимо долго ползет вниз. В какой-то момент начинает казаться, что он поднимается, а потом вообще двигается по полу, почему-то на карачках. После по диагонали и нисходящей спирали. В момент, когда Хенджин отчаивается, он достигает дна. Там пусто и темно. Даже собственное дыхание пропадает и растворяется. Хенджин отпускает перекладины и берет фонарик в руку, отправляясь вперед. Он уверен, что не найдет путь обратно, если сдвинется от спуска пусть даже на шаг. Но любопытство и страх поджигает его. Хенджин переходит на бег, сотрясая воздух. Впереди появилось свечение, становясь ярче. Хенджин, немного заплутав, приблизился к нему и остановился в паре шагов от крошек, испускающих свет. Его гулкие вздохи пропадали во мраке. От двух маленьких ростков исходило мягкое голубое сияние. От основного отростка, тянущегося вверх, отходило два побочных листочка, похожих на ручки, поднятые вверх. — Всходы Космического эфира, — задумчиво пробормотал Хенджин, опускаясь перед ними на колени. Один из ростков весело покачивался из стороны в сторону, а второй недвижимо за ним следил, — Похоже, — рассеянный голос звучал необычно, громко и одновременно тихо, — На нас. Ты Феликс, а ты — это я, Хенджин. Это очевидно, — росток-Феликс засиял ярче, — Получается, мы инопланетяне, да к тому же еще и растения? И как мне с такой родословной быть археологом? Только в кратере и поселиться, — свечение стало еще сильнее, — Даже отросток из лунной росы болтливый, — он с умилением уставился на эту парочку, — Удивительно, что здесь что-то растет. Когда вы станете взрослыми, мы обязательно познакомимся и всему вас научим. Свет стал таким ярким, что на несколько секунд ослепил Хенджина. Он открыл глаза и осмотрелся. То, что казалось непроглядной тьмой, оказалось огромным гнездом кукушки, свитым из ветхих книг, рассыпающегося на нитки тряпья и старых игрушек. Хлам был и на потолке, возвышающемся невероятно далеко. С него свисали ленточки, елочные игрушки, макеты, превратившиеся в заплесневелый мусор. Хенджин старался не идти слишком близко к стенам из книжных корешков и меха, в который вгрызалась моль и черви. Под ногами хрустели осколки цветного стекла, камушки, любимые ручки Феликса, оторванные от одежды и игрушек пуговки. Это место — кладбище того, что когда-то Феликсу и Хенджину, и всем остальным Феликсам и Хенджинам, принадлежало. Множество мелочей и мишуры, которой тешит Лунопад. Вторсырье и отходы от вечного цикла. Земное старье. На столике, врезанном в одеревенелую гору непонятного происхождения, похожую и на глину, и на спёкшиеся остатки, мигала настольная лампа. Вокруг нее висела куча полароидных и цифровых снимков Феликса и Хенджина: маленьких и взрослых, счастливых, грустных и уставших. По поверхности стола разметались стопки детских рисунков, цветные каракули на которых могли бы быть чем угодно — часть из них Хенджин не узнавал совсем, как и часть того, что хранилось в гнезде. Но каждая вещичка отдаленно напоминало то, что ему могло бы понравится. Хенджин с улыбкой взял одну из фотографий и тут же измазался в черной смоле: на ней друзья стояли в обнимку на крыше чердака и улыбались в объектив — на самом деле, такого еще не случалось, предшественники Феликса и Хенджина догадались забраться на макушку Дома раньше. Он подошел к одной из знакомых карт солнечной системы, пробежался взглядом от Меркурия до Земли, у которой обитала Луна. Земля — их дом, иначе и быть не могло. Самая уютная, снежная планета, на которую иногда обрушалась Луна. Чем глубже Хенджин заходил, тем древнее становились находки. Среди разложившегося мусора он ничего не мог разобрать. Там были и непонятные куски метеоритных камней, и обрывки металла. В конце склада ненужных вещей показалась простая деревянная дверь. Хенджин подошел к ней и дернул за ручку несколько раз, прежде чем та, с хрустом, поддалась. Он переступил порог, огляделся и… Снова оказался Дома. Феликс теплой кучей сопел у камина, хлюпая простуженным носом. Хенджин тут же кинулся к нему и накрыл собственным тяжелым телом, сгребая в объятия вместе с одеялами и куртками. — Эй! — закряхтел парень, — Меня сейчас вырвет, не так сильно, Хенджин! — Извини, — тот тут же ослабил давление и просто прижался к чужой груди, вслушиваясь в стук сердца и громкие хрипы, — Я просто очень тебя люблю. — Я тоже, — ласково ответил Феликс, целуя пушистые волосы на макушке. — Знаешь, под нашим домом и правда есть тайник. — Правда? — Феликс тут же спохватился и поднялся, Хенджин вскочил за ним. Он привёл его к лестнице, но там, вместо открытого хода, был лишь чистый ковер. — Да, прямо тут, — Хенджин с опаской подошел к месту у стены и наступил на него, но скрипа не последовало. Тогда он потянул за краешек ковра, и тот с легкостью скатался, обнажая чистый, крепкий дощатый пол. — Где? — нетерпеливо спросил Феликс, прыгая вокруг и цепляясь за обомлевшего Хенджина. Люк исчез. Хенджин недоверчиво отступил, стараясь понять, было ли увиденное настоящим, или галлюцинацией. Свалка грязных вещей и растения — даже мысль об этом больше походила на бред. Вскоре пришло время Луны, в такой спешке разобраться с мыслями не получалось. Хенджин привычно гнался за Феликсом, пока мир медленно налаживал перемены. Надвигалось что-то новое, едва ощутимое: в снегу, ставшем более рассыпчатым, в охладевшем воздухе, в ядовитом свете Луны, — и в ослабевающих легких Феликса, воспаляющихся от мороза. На снимке, упавшем в снег, Феликс еще улыбался. 3. — Либо ты выдаёшь мне нормальную еду, либо я сделаю в полу несколько новых дыр! Угрозы Хенджина действуют, и вскоре он находит на кухне сырое куриное мясо, картофель и прочие ингредиенты для супа, которые успел расчетливо перечислить. Дом щедро раздавал всякие сладости, но почти никогда не кормил нормальной едой. Ребенку это кажется веселым, но сейчас Хенджину просто необходим горячий бульон и что-нибудь сытное, чтобы привести Феликса в чувства. Он долго и неумело снимает кожуру с овощей и режет их на неравные кубики и брусочки, пока на плите кипит будущий суп. Приятный аромат распространяется по залу. Через полчаса Хенджин наполняет готовым супом небольшую миску и заботливо насыпает в наваристый бульон кусочками мяса, чтобы было удобнее есть. Он несколько раз зовет Феликса, но тот не откликается. Приходится завернуть несколько кусков хлеба и сунуть в карман. Хенджин отправляется на разведку: обходит гостиную и заглядывает в замок из стульев, проверяет ванную комнату и поднимается наверх, плетётся по коридору к открытому чердаку. У лестницы он слышит громкий, душераздирающий кашель, от которого даже у него легкие пронзает фантомная боль. Он спешно забирается, удерживая миску одной рукой, и осторожно ставит ее на пол, прежде чем приближается к забившемуся в угол Феликсу. Парень мычит и корчится, ёрзая ногами — ему явно стало гораздо хуже. — Иди ко мне, — ломающимся голосом просит Хенджин и тихо ложится рядом, позволяя Феликсу уткнуться в плечо, чтобы заглушить кашель, — Не бойся, я обязательно тебя вылечу. Приступ заканчивается, плечо Хенджина неизбежно намокает. — Я тебе кофту обслюнявил и заплакал, — хрипит Феликс, сжимая руки у груди и стараясь отдышаться. — Высморкайся, и тогда у меня будет полный набор, — пошутил Хенджин. Он был не против того, что его одежда чуток намокнет. То же самое случается два раза в день, когда они носятся с Луной. А сопли и слюни Феликса на пятьдесят процентов состоят из блесток и еще на половину из сахарной пудры. Ладно, все это очень ненаучно. Конечно, раз это Феликс, в состав его соплей должно входить что-то особенное — кондитерская посыпка, например. В общем, не так и страшно. — Платок есть? — Ага, — Хенджин протягивает тот, что завалялся в кармане, и ждет, пока Феликс очистит нос. Его слоновое гудение было бы куда смешнее, если бы не засохшие дорожки от слез и покрывшееся неровными пятнами лицо. Феликс скулит и прижимается спиной к груди Хенджина, когда тот перемещает их и протягивает в чужие руки тарелку супа. Феликс просит подержать ее, потому что после кашля у него дрожат пальцы. — Как вкусно! — хвалит Феликс, в конце концов подхватывая миску и допивая остатки, — Спасибо, — хриплый голос немного смягчается. — Хочу, чтобы тебе стало лучше, — Хенджин сжимает руки на чужой груди чуть крепче и касается кончиком носа края покрасневшего, веснушчатого уха, выглядывающего из завесы темных волос. — Станет, вот увидишь, — улыбается Феликс и полностью откидывается, укладываясь затылком на плечо. Хенджин ловит удары его сердца ладонью и пропускает момент, когда они начинают сопеть. Знакомое чувство впивается во внутренности, и Хенджин недовольно открывает глаза. Он не хочет будить Феликса, сумевшего заснуть. Ему бы пару деньков отогреться и хорошенько поесть, но без него Хенджин заблудится в лесу и никогда не найдет дорогу Домой. Феликс — опытный ночной удильщик, без него Луна не клюнет на приманку. Приходится растормошить его, укутать в кучу слоев одежды и выгнать на улицу. У Хенджина слезы не то, что на глазах — они замерзают где-то в горле и индевеют в груди. Когда Луна возвращается в объятия, как ни в чем не бывало, а Феликс захлёбывается в кашле, Хенджин решается. Он выставит ультиматум. Приходится выкрасть сжавшуюся в комок Луну из-за пазухи заснувшего Феликса и забраться в самый дальний угол. — Я отказываюсь делать что-либо, пока Феликсу плохо! — яростно, но тихо, шипит он. Луна мычит и грозно раздувается, — Ты мне ничегошеньки не сделаешь. Новые всходы Космического эфира не больше, чем мои мизинцы — я видел их! Я отказываюсь от Лунопада и от всего, что мне подсовывает Дом, — заявляет он, на что Луна недовольно клокочет, а Дом скрипом поддерживает ее слова, — Так дело не пойдет. Я буду следить за временем, если вы излечите Феликса! Луна задумчиво становится меньше и быстро мигает, словно перебирает предложенные варианты, хоть их всего два и они очень простые. Тихо мурлыкнув, она совершает несколько оборотов и соглашается, зависая над плечом Хенджина. Он доверчиво улыбается и соскальзывает с лестницы чердака, счастливо припрыгивает в коридоре, не замечая, как корежится и искажается Дом прямо за его спиной. Ребра досок хрустят, выламываются из накренившихся стен и превращаются в колья, потолок угрюмо морщится, пока все продолговатое помещение не скручивает в спираль. Прежде чем Хенджин оборачивается, все встает на места. Несколько следующих недель он терпеливо тратит на то, чтобы восстановит здоровье Феликса — готовит много сытной еды, укладывает спать в теплое и сухое, поит микстурой. Правда, из-за Лунопада остается не так много времени, как хотелось бы. Луна гоняет по земле с утроенной силой, от чего-то ей совсем неймется. Наверное, будь Феликс и Хенджин волшебными существами или ожившими легендами, то о них слагали бы астральные мифы. Не важно, кому из них принадлежит Солнце, а кому Луна, смысл в том, что их круговое движение переплетено. Без солнечного света не будет лунной мглы, без дня никогда не настанет ночи, без Хенджина не станет Феликса — и наоборот. — Мне становится лучше, правда, — краснеет Феликс. Хенджин старается верить, но украдкой тянется ладонью ко лбу. На улице поднялся ветер. Такого урагана не случалось уже очень давно. Дом протяжно скрипит, когда очередной порыв заметает порог и крыльцо. Комки снега бьют в окно, мороз сжимает жилище в крепких тисках, из каменной трубы надрывно валит сажа и дым. Выйти наружу означает усопнуть в снегах. Добровольно броситься вьюге в пасть и позволить пережевать себя. — Все хорошо, — мягко повторяет Феликс и помогает Хенджину застегнуть огромную куртку, — Ты так меня бережешь, столько заботишься. Мне лучше, иначе и быть не может. Феликс прижимается к входной двери и давит изо всех сил, но та не поддается. Хенджин с усилием сдвигает ее и холод клубами заполняет комнату, снег просыпается на ковер. — Мы правда должны это делать? — сомневается Хенджин, но Феликс уже выныривает в потемки, вложив Луну в кармашек на груди. Обычно, страшные вещи происходят бесшумно. Этот звук звенящий, но до ужаса пустой, бессодержательный, похожий на шум снежной бури. Когда Феликсу страшно, он прижимается ближе, жмурит глаза и вскрикивает. Так случается, когда они смотрят фильмы, устроившись на мягком диване напротив старого телевизора. С помощью гарнитуры на нем можно проигрывать видео с дисков, найденных Дома. На них много документальных фильмов о космосе: о людях, бродивших по Луне, о космических зондах и дальних планетах со сложными названиями. Или о природе: про кошек, слонов, шимпанзе. В последний раз они смотрели собрание фильмов о жизни стаи полярных волков. Оказывается, эти животные выбирают друг друга в раннем детстве и остаются вместе до тех пор, пока смерть не разлучает их. Хоть Феликс и Хенджин не такие белоснежные и у них нет клыков, но они похожи на волков верностью. Иногда на экране проскакивают помехи, из-за утраченных кусков или некачественной записи. Они бывают похожими на большие цветные квадраты или черно-белые точки — их можно перемотать, но Феликс любит ждать до тех пор, пока запись не дойдет до нужного момента. Возможно, ему мало снега за окном. Мир — сплошные телевизионные помехи, иллюстрация белого шума. Снег за окном, снег на пороге, в ботинках. Подвалы, Луны, циклы, космические слезы и растения — лишь шум, который пытается спутать Хенджина. Но он всегда был чувствителен ко времени и его изменениям, искажениям и искривлениям. Время — единственная материя, которой не ведома ни судьба, ни предназначение. Оно движется навылет. Поэтому Хенджин чувствует. Ощущает, как, начиная с крупиц в воздухе, с разбитых снежинок под ногами, меняется что-то огромное, как цикл набирает новый виток, и зима становится холоднее. Хенджин знает лишь одну истину, ее имя — Феликс. Феликс — шумная, счастливая неожиданность. Даже тогда, когда он случайно роняет Луну в снег. Хенджин с трудом волочится за убежавшим парнем, прикрывая заледеневший нос варежкой. Слезы из воспаленных холодом глаз стягивают щеки, которые больше не щиплет. Феликс ковыряется в снегу и ныряет в сугробы, из-за чего белая крошка попадет ему за шиворот, забивается в рукава и струится по горячей, взмокшей спине и груди. Вещи мокнут изнутри, но он продолжает разбрасывать все вокруг и даже скидывает варежки, чтобы голыми руками нащупать маленькую лунную дольку. Феликс свистит и упрашивает Луну стать чуточку больше, показать себя и подняться в воздух, но она затаилась, как уснувший глухарь. — С ума сошел! — кричит Хенджин, но его не слышно. Он отталкивает плачущего с досады Феликса и роется в снегу сам, пока не находит глубоко закатившуюся Луну, дрожащую от холода, — А ну как полезай в карман, — недовольно сипит он и крепко сжимает шарик в руках, ожидая, пока он хрустнет. Луна истерично мигает, но Феликс забирает ее и пристраивает обратно, побелевшими пальцами проверяя замок. Луна решает подняться в тумане у снежного леса, разбавляя черную небесную гущу. Она снова растет, снова осыпается несметным количеством светящихся песчинок. Феликс падает в лунную нарезку, застилающую все вокруг, искрящуюся в долгом голубом свете. Хенджин хватает его за ворот, трет снегом белые щеки, дует в лицо, но тот не отвечает. Хенджин забрасывает его на хребет, оглядывается: блестящая гладь под ногами, над головой, в ветках деревьев. Одинаковая со всех сторон. Хенджин знает, сколько у него времени, но не представляет, куда ему идти. Без Феликса никак. Луна высоко, глядит в самую макушку. С каждым шагом Хенджина пробирает дрожь. От холода нос слипается, а черные завитки волос индевеют от пара. В тишине так мало тепла; мало смеха Феликса, крика, непрекращающегося бега. Онемевший Хенджин и немая Луна, упоенно взирающая свысока. Феликс через силу что-то мычит и указывает неповоротливому Хенджину верную сторону. До Дома удается добраться, когда время уже поджимает. Хенджин опаивает Феликса, растирает и обогревает, прежде чем вновь выбросить на растерзание вечному холоду. Чтобы успеть, приходится тянуть размякшего и усталого парня за голую руку, безжалостно дергать и хлопать по щекам, чтобы не спал и подсказывал путь. Умаявшись, Луна стремительно падает. Они ловят ее самыми кончиками пальцев, Феликс прижимает кроху к себе, баюкая. Времени всегда недостаточно, его почти нет. Оно неисчислимо существует во всех местах одновременно. Увязнув в снегу, Хенджин спрашивает: — Почему мы продолжаем делать это? Луна падает и поднимается, падает и поднимается — снова и снова. — Не знаю, — отвечает Феликс, обнимая Луну, прикладываясь к ней горящей щекой, — В мире существует порядок, а мы — его малая часть. Мы ловим Луну и поднимаем ее на небо, чтобы наступала ночь. Чтобы в темноте сиял свет, чтобы в свете Луны дремала Большая медведица. 5. Луна не говорила, что будет так страшно. Она молча выкатывается из рукава и прячется за ножкой дивана, оставляя Хенджина — предавая Феликса. Хенджин презрительно косится в ее сторону и ползет к обмякшему на теплом ковре телу, сопящему и тяжело дышащему. Губы касаются горячего лба, их облизывает трескучее пламя. Огонь неровными кляксами растекся по веснушчатым щекам, лбу, ушам и шее, часто вздымающейся груди. Феликс громко вздыхает и приоткрывает хрустальные глаза, и в острой линии между век, залепленной черными ресницами, появляется свет. Он протягивает руку и заправляет черный локон Хенджина за ухо, водит горячими пальцами по щеке. Хенджин смотрит на покрытое карамельными звездочками лицо, на темные бусинки глаз, острые уголки губ и черные нити волос, будто в первый раз, заново открывая то, какие они яркие. Живые. Среди белых снегов и бледных Лун, серебряных курганов и сизых ветров, седых елей и льдов, сахарных пиков гор и белокурых безграничных далей, Феликс — выколотая крошка ночи, затерявшаяся в молочном океане. Темнота в ослепительном свете, черная путеводная звезда. Хенджин боится потеряться в гуще снегов, ему нужен Феликс. Он должен сохранить его. Тело пронизывает знакомая дрожь. — Нам пора, — шепчет Хенджин. Слезы выскальзывают из глаз, Феликс стирает их большим пальцем, — Нужно идти. — Спасибо. Феликс пробирается сквозь снег покачиваясь, громко кашляя. Ему стало хуже с тех пор, как случилась снежная буря. Хенджин придерживает его и не позволяет упасть. Время, как всегда, поджимает. Они добираются до чистого мерцающего поля. Феликс и Хенджин соединяют руки, протягивая Луну небу. Она привычно раздувается, рассекая воздух и свистит от боли в полюсах. Кажется, вот-вот разойдётся по светопыльным швам, но вместо этого на местах срывов появляются моря и материки. Под ладонью рассыпается Океан Бурь, выглаженный вулканическими породами. Луна заслоняет собой все белое и сыплется в глаза, локти под ее весом хрустят и подгибаются. Хенджин пробирается за спину Феликса и давит на ломкий позвоночник сквозь меховые куртки, Феликс смеется и хрустит. Луна так жмет, что выкручивает колени. Хенджин напуган ее близостью и тем, что их может просто-напросто расплющить. Все, что останется — сладкий вишневый пирог из слоеной земли, феликсо-хенджинового теста и рыхлой массы серых песков. — Я так вас люблю! — признается счастливый Феликс, прикасаясь к зыбкому реголиту, оставляющему алые следы на губах. Целовать Луну — то же, что стекловату. Она будто только этого и ждала. Тело в миг становится легче снежинки. Луна возвращается на небосвод, Феликс хлещет кровью из носа, как тюбик мятной пастой. Сидя с очередной дурацкой книжкой перед камином, Хенджин размышляет над тем, что происходит. — Почему мы постоянно делаем это? Одно и тоже, по кругу. В чем смысл? — с надрывом спрашивает он. Феликс укладывает голову на его колени и съеживается, шумно сглатывая от боли в горле. — В том, чтобы поймать Луну и вернуть ее на небо, — хрипло отвечает он. — Нет-нет, — бормочет Хенджин, — В чем смысл? Зачем? — Что? — Ну, все это? Эта вечная череда повторов? Мы что, выполняем какую-то миссию? Кто это придумал? Ответа не последовало. Все циклично: мировая история, мода, Лунопад. Разве не хорошо иметь в жизни что-то определённое? Что-то, известное заранее? Судьба — это то, что предначертано в будущем, обязательно и неизменно. Разве хаотичность лучше придуманного порядка? У Хенджина очень много вопросов. Он не понимает, почему не задавался ими прежде. Почему не думал, в чем смысл их маленьких жизней, пока все было в порядке? Теперь Феликсу нужна помощь, но у Хенджина не так много времени, чтобы разобраться со всем. Он боится, что Лунопад — пожизненное обязательство, не позволит ему что-либо предпринять. Луна так и будет падать, а Феликс и Хенджин продолжат ловить ее. До тех пор, пока оба будут в порядке. А что случится потом? Если Феликс больше не сможет подняться. Тогда Луна больше не упадет? Или цикл продолжится? Волосы Феликса белеют по мере того, как он слабеет. Сначала пряди теряют цвет местами, это проявляется на бровях и ресницах. Он становится молочно-снежным, холодным, и угасает. — Выпей чая, — предлагает Хенджин. Феликс сжимается в дрожащий комок кашля и отмахивается, прижимаясь ближе. Когда тело пронзает знакомая, выученная боль, Хенджин поднимается на ноги. Он одевает теплые вещи, укутывает Феликса и крепко берет за руку. Тот пошатывается и молчит, больше не убегая вперед. Стоит и смотрит под ноги, без единой усмешки и улыбки. Тогда Хенджин тянет его на улицу, громко захлопывает дверь. Луна раскачивается и медленно падает, будто весит всего пару граммов. Шаги оставляют следы, которые тут же заметает снег. Они двигаются в противоположном, неизвестном направлении — подальше от Дома и Луны, диктующей правила. Хенджин решает, что Феликс стоит того, чтобы разорвать круг повторов и хоть раз в жизни сделать иной выбор, подшутить над судьбой. Луна растет на небе, как опухоль, приближается. Хенджин самонадеянно рушит ее планы. Хотя, быть может, он — лишь маленькая крошка большого порядка. Может, хаоса не существует — ведь мир так сложен, что не поддается слабому разуму человека. Возможно, очередной Хенджин лишь повторил то, что делали все его предшественники. Быть может, каждый предыдущий Хенджин выбирал Феликса уже бесчисленное количество раз. Быть может, так завершается цикл, а Лунопад — продолжается.