Первое воспоминание

Я не помню ничего. Совсем ничего. Это не липкость эмоций, собравшихся в клубок, это даже не забытие. Отсутствие воспоминаний кажется правильным, ибо я искреннее верю, что в конце у меня будет все хорошо. Почему? Да потому что. Ветер нашептал. И голос у него такой низкий, с хрипотцой. Первое чувство, которое я испытываю — тепло. Мои губы накрывает что-то влажно-сухое, невозможно мягкое, невообразимо требовательное, вталкивает в меня воздух, а вместе с ним — жизнь. Грудная клетка вдруг начинает двигаться, вдох-выдох, вдох-выдох, сердце бьётся так быстро, что гулом отдается в ушах. Глаза открываются сами собой. Первая сцена, которую я вижу — чужое лицо, находящееся настолько близко к моему, что дыхание щекочет щеки. Почему-то непременно горячие щеки. Чужие глаза выдают спокойствие, но они никак не ледяные, нет, это тусклый оттенок зелёного, который издалека мог бы показаться даже серым. Незнакомец осторожно проводит пальцами по своим губам — почему-то таким красным, неестественно красным, будто зацелованным. А затем стремительно отдаляется, и тепло его медленно стынет, и сладость больше не ощущается на языке, поэтому я даже тянусь ему навстречу со следующим поцелуем. Тотчас чувствую слабость в теле. Они — жизнерадостная девчушка и все тот же незнакомец, который, оказывается, пытался поцелуем привести меня в чувства, — начинают о чем-то говорить, в какой-то момент даже спорить. Расспрашивают, кто я, на самом ли деле я член их организации, имя которой мне пока тяжело запомнить. Я киваю для вида, ведь в голове — пустота, а единственные воспоминания — последние несколько минут. Тепло чужих губ. Забывчивый я. Несуразный я. Глупый я, в незнакомом месте и с незнакомыми людьми, а все равно доверяю. Подставляюсь под удар. И каждый раз, когда остаюсь на едине хотя бы условно, трогаю свои губы. Пытаюсь воссоздать в памяти этот неброский, безразличный цвет. И когда Химеко якобы невзначай спрашивает, почему обыкновенно холодный я становлюсь вдруг таким неравнодушным, когда речь заходит о Дань Хэне — я не могу ответить. Присущее мне бесстрастие приходится выдавливать, нет, если точнее — сдерживать свой красноречивый и неравномерный румянец. Он и на лице, и пятнами на шее! Химеко пожимает плечами, но ещё долго провожает меня своим хитрым взглядом. Она догадывается до неверия быстро. Быстрее, чем догадываюсь я: до последнего интерпретируя свои очевидно влюбленные взгляды интересом, восторгом; искренне считая, что любой другой человек, знакомый с Дань Хэном, также заслушивается его голосом, я будто бы себя обманывал. Я разглядывал каждый сантиметр его лица, белоснежного и бесстрастного, выкованного из мрамора по строжайшей пропорции золотого сечения. Я находил схожесть в наших повадках, в загадочности нашего прошлого и бедности мимики. Я пытался быть на него похожим. Март Семь даже назвала нас одинаковыми. В несерьёзной манере. Дважды! Я упиваюсь каждым мгновением нахождения рядом с Дань Хэном, особенно наедине, особенно в полуопасной близости — а он на меня своими тусклыми глазами смотрит-смотрит-смотрит, не отрываясь, не мигая, что я аж начинаю бредить: «А вдруг он, бесконечно холодный, что-то ко мне испытывает, что-то, хоть что-то, хроме обыкновенного коллежанского уважения?» — я задыхаюсь. Сама мысль кажется мне неправильной, идеализированной, кто же я такой, чтобы мочь любить? Я о себе-то едва ли знаю. Я ничего не могу с собою сделать. Дань Хэн мне снится в кошмарах, и я просыпаюсь с застывшими дорожками слез на глазах. Дань Хэн снится мне в фантазиях, откровенных настолько, что зубы сводит: он там такой властный, но податливый, по-своему нежный, и смотрит на меня так, словно я украл его сердце и ношу под грудью, оно бьётся, тук-тук, бьётся за двоих, дыхание обжигает кожу, сбитое и судорожное. Мои прикосновения мажут по оголенной груди, и Дань Хэн, возбуждённый, отзывается. Выгибается все пуще, шепчет что-то невнятное да втягивает в поцелуй, сладкий и сильный, как тогда. Мое первое воспоминания — тепло его губ. Хочу переживать это снова и снова. И просыпаюсь со вставшим членом. Спешу в душ, воровато смотря по сторонам и стыдливо прикрывая бугор в штанах сменной одеждой. Мне хочется скулить от безысходности, ибо по дороге мне видится образ Дань Хэна, его лицо, ключицы, руки, кажется, я даже его встречаю где-то меж коридоров корабля, но отделываюсь спешным «доброе утро». Захожу в ванную и дрожащими руками закрываю замок, быстро раздеваюсь и сразу же чертыхаюсь — на ночнушке осталось темноватое пятно. И ведь в общую стирку не положишь, мало ли, отстирается не полностью, другие люди ещё будут смотреть! Сам как-нибудь ототру. Отражение моего нагого тела тысячью мелких картинок виднеется на плитке, и я на секунду засматриваюсь, оцениваю, достаточно ли я хорош. Ведь я, в общем-то, силен и высок, — мы с Дань Хэном одного роста, — неглуп, и пускай без воспоминаний, но с любознательностью. Интересно, Дань Хэн вообще предпочитает мужчин или женщин? Интересно, Дань Хэну вообще известно такое чувство, как влюбленность? Половое влечение? Я захожу в душевую кабину и включаю воду. Поначалу холодная, за несколько секунд она уж обжигает мне кожу. «Пускай» — я криво улыбаюсь и веду рукою по члену. Из моих губ вырывается судорожный выдох, такой томный и громкий, почти что стон, и мне вдруг до боли в низу живота хочется, чтобы Дань Хэн его услышал. Совершенно случайным образом. Чтобы сцеловывал с моих губ его имя снова и снова, пока мой голос окончательно не охрипнет. Я провожу рукой по члену, сжимаю его чуть крепче и толкаюсь глубже, ещё глубже, представляя вместо своей руки его, белесую, наверняка холодную и механически точную. Дань Хэн же — энциклопедия на ножках, сама наблюдательность, и я уверен, что в моих реакциях он будет замечать последовательность. — Чуткий, — неосознанно, на выдохе. Я шумно вдыхаю воздух, провожу подушечками пальцев по головке члена, а другой рукой оставляю царапины на бедре. Боль почти не чувствуется, это просто царапины, в конце концов, но ощущения оттого ярче настолько, что голова начинает кружится. Я не чувствую звука воды, не понимаю, течёт ли она все ещё, обжигает ли кожу. Все мое внимание — вовнутрь, в фантазии, поощряемые касаниями к члену. Дань Хэн целует меня и опирается спиной на стенку кабины, как бы намекая, прося, чтобы я к нему прижался. Его волосы влажные, но ещё не мокрые насквозь, и он бесцельно поправляет их. Опускает руки вниз и надрачивает нам обоим одновременно, глаза в глаза, мои пальцы — где-то на груди, сосках, шее. Я откидываю голову назад и начинаю стонать протяжно, безо всякого ограничения. Мне неважно, есть ли в душевой кто-то ещё, куда там, все мои мысли далеко-далеко отсюда, я возбужден, а потому едва контролируемый. Член в руке ощутимо пульсирует, но я в последний момент прекращаю ласку и тотчас сгибаюсь пополам в попытке отдышаться. Продолжаю только на корточках, когда все внутри накаляется, а в глазах плывет, мне приятно, мне невыносимо приятно. Я улыбаюсь перед тем, как кончить. А потом вдруг понимаю, что Дань Хэна со мною нет. После феерического оргазма тяжело передвигать ногами, это похоже на судорогу, но приятную судорогу, от которой звёздочки в глазах, и мне становится интересно, чувствует ли Дань Хэн себя также. Если он вообще дрочит. Если у него есть такая потребность, такое желание, как закрыться где-нибудь и передернуть. Я смываю с себя семя и спешно моюсь, стараясь не придавать движениям рук по телу подтекста, не представлять чужие руки, и, тем более, не возбуждаться во второй раз, потому что в таком случае я могу остаться тут на весь день. Пар окружит меня полупрозрачным одеянием, кожа станет красноватой, а я так и буду стоять, погрузившись в непозволительны фантазии. Вытираюсь, надеваю одежду и ещё раз пытаюсь разглядеть себя в отражении плиток. Тщетно. Выхожу из душевой, уже отвлекшийся на мысли о бытие и планах на сегодня, о боях, прошедших и грядущих. — Келус? — мы с Дань Хэном встречаемся неожиданно для меня, что аж глаза округляются, а на щеках проступает лёгкий румянец. Он сам, впрочем, выглядит по-обычайному бесстрастно. Разве со взглядом что-то не то, не тусклый более, нет, скорее сверкающий. Запоздало киваю. Губы мои даже содрогаются в улыбке. — Мне, возможно, не стоит спрашивать об этом, но когда ты был в душе… — секундная пауза, во время которой мое сердце почти что проламывает ребра, — я уловил свое имя.