Ловушка азарта

*** В ночь хны, когда девушка прощается со своим девичеством, невесте принято плакать. Поэтому одолевшую Лале печаль все приняли как должное — всего лишь часть свадебного ритуала. Сидя на мягкой софе в великолепном алом платье, султанша покорно подставляла ладони и стопы умелым рукам мастериц узоров хны и размышляла о своих тревогах. Друзья, которые, наконец, узнали о её свадьбе, были уверены, что Лале выходит замуж не по своей воле и тайно организовали ей побег. Они были не готовы к тому, что девушка сама хочет этого брака, и разочарование в их глазах и резких словах очень больно ранило её. Она боялась, что её решение разрушило их дружбу навсегда, хотя это и казалось невозможным. — Я так ждала этого дня… — Лале вздрогнула от слегка надломленного голоса Шахи-хатун, которая решила лично закончить узор на руках невесты. — Признаться, у меня никак из головы не выходил тот случай на свадьбе Сафийе, когда в руках рисующей тебе узор хны девушки сломалась кисточка. Как видишь, милая, дурным приметам не всегда стоит верить! Молю Аллаха, чтобы брак твой был счастливым. Лале слегка улыбнулась, отбросив печальные мысли. *** Вся столица праздновала никях самого султана. В гареме тоже был дан пышный праздник, по завершению которого невеста шла меж склоняющихся перед нею девушек, а те по обычаю устилали ей путь золотыми монетами. Почтительные поклоны — и охапки завистливых взглядов… Лале и так была госпожой по рождению, а теперь и вовсе во всей империи не было женщины выше неё по положению. Законная супруга молодого падишаха. Сама же султанша полагала, что если и были в её свадьбе причины для зависти, то совершенно иные. Будучи племянницей султана, она имела мало надежды выйти замуж по любви: с детства её готовили к тому, что она может стать женой незнакомого ей человека, и совсем не факт, что не годящегося ей в отцы. Султан Мурад благоволил к племяннице, но всех своих дочерей он выдал замуж по расчёту, даже Мехмеда женить собирался так же. Воистину, чудом Всевышнего было то, что Лале заключила никях с тем, к кому потянулось её сердце, особенно учитывая то, как… непросто складывались её отношения с женихом. Нет — уже с мужем. Невеста, прекрасная, как сон, шла по золотому пути к покоям падишаха с ровной осанкой и спокойной грацией, но сердце её билось так заполошно, словно вот-вот выскочит из груди. Благо, алая фата скрывала от всего мира лихорадочный румянец на её щеках. Когда она вошла, слуги гасили лишние свечи, оставляя особым образом подготовленные покои в приятном полумраке, и тут же с поклоном удалились, закрывая за собой дверь — словно перекрывая последний шанс отступить. Больше не было пути назад, но Лале испытала лишь облегчение, словно все остатки терзавших её сомнений остались по ту сторону двери. Мехмед, стоявший к ней спиной, обернулся, когда она, скрывая лёгкую робость, подошла к нему, и медленно, с видимым удовольствием поднял фату, заглядывая в блестящие от волнения карие глаза, обрамлённые неправдоподобно длинными ресницами. Она смело встречала его взгляд — торжествующий, любующийся, словно ласкающий её всю. И было что-то колдовское в том, как быстро и неумолимо их обоих охватывал пожар ещё до того, как они коснулись друг друга. В этой мучительной сладости последних мгновений ожидания. Мехмед познал множество женщин, но ни с одной не испытывал подобного, ни одна до неё не владела всеми его помыслами, не будоражила, напрочь лишая покоя. Мысль о том, что отныне Лале принадлежит ему, сводила его с ума. Всецело принадлежать ей в ответ — оказалось справедливой ценой. В её глазах читался лёгкий страх, естественный для невинной девушки в брачную ночь, и оставалось только удивляться, как страстность сочетается в ней с чистотой, неискушённость — с неодолимым искушением. — Я благодарю Аллаха за то, что этот день наконец наступил. — Султан обнял ладонями её лицо, обжигая горячим дыханием манящие губы, до которых оставались считанные миллиметры. — Ничего не бойся, мой Тюльпан. Пусть боятся другие. Какие бы шайтаны ни жили в моей душе, я каждого из них посадил на цепь и отдаю в твои руки. Владей. Сама от себя не ожидая такой смелости, Лале первой потянулась за поцелуем — и тут же получила его. Ещё осторожный, пробующий на вкус, но уже полный едва сдерживаемой жадности. Кровь мгновенно вскипела, превратившись в циркулирующую по венам лаву, а коленки сделались мягкими, норовя подогнуться, но сильные руки держали крепко, в почти удушающей хватке. Лале охватило уже знакомое чувство потребности в каждом касании его губ, словно оставляющих на ней клеймящие ожоги, ей хотелось выпить каждый его вдох, подчинить себе ритм его сердца, которое мощно и рвано билось прямо под её ладонью. Вцепившись в смоляные волосы на его затылке, уже сама Лале превращала осторожные поцелуи в страстные, требовательно кусая, теряя остатки рассудка от его запаха, который теперь был для неё сильнее и явственнее комнатных благовоний — одновременно тяжёлый и вкрадчивый, сминающий её волю как бумагу. Покорённый её напором, Мехмед всё вернее терял контроль над собой, и вот уже осыпал захватническими поцелуями изящную линию подбородка, шею, ключицы, не оставляя ни одного неисследованного сантиметра бархатистой кожи, постепенно расшнуровывая платье, мешающее его наступательным планам. Лале тоже, не отдавая отчёта своим действиям, стянула с него шёлковый халат, оставляя обнажённым по пояс, то неосознанно впиваясь ногтями в плечи, то поглаживая, ощущая, как бугрятся стальные мышцы. В какой-то момент платье таки упало к её ногам, а под ним была лишь лёгкая нижняя сорочка, почти не оставляющая простора воображению на соблазнительных изгибах фигуры султанши. Мехмед порывисто подхватил жену на руки и увлёк на кровать, не отрываясь от сладких губ, но заставил себя чуть отстраниться, когда Лале вдруг напряжённо замерла в его руках, словно испуганная птичка, попавшая в силки. Поймал её взгляд, в котором ещё плескалась страсть, но вместе с тем — инстинктивный, животный страх, явно уже связанный не только с обычным для девственницы опасением. Лале словно окатили ведром холодной воды: стоило ей коснуться алого шёлка ложа, как ей против воли опять вспомнился тот вечер несколько лет назад. Ведь он случился в этих же самых покоях. Буквально за минуту до того, как ворвались Аслан и Влад, Мехмед тогда грубо опрокинул её на эту же самую кровать, мертвой хваткой не давая даже дёрнуться, нависая, сковывая, глядя на неё диким, страшным взглядом, будто был готов растерзать. Она никому не рассказывала об этом, но после ей довольно долго снились кошмары… Султанша и сама удивилась своей реакции: ей казалось, что она уже преодолела случившееся и теперь полностью доверяет Мехмеду. Однако вот её тело сгорало от его ласк, а вот после единственного воспоминания коченеет от холода. Усилием воли попыталась изгнать проклятое дежавю из сознания, но оно обосновалось там цепко, поглощая желанием немедленно прикрыться, а главное — оттолкнуть Мехмеда, нависшего сверху так же тесно, как тогда… Он неведомым образом прочитал всё это по её лицу: Лале не успела ничего сказать или сделать, как вдруг муж подхватил её за талию и перевернул их так, что уже он оказался лежащим на спине, а она устроилась на нём сверху, сидя на его бёдрах и особенно явно ощущая степень его возбуждения. Вновь поймав её взгляд, он хрипло, но очень сдержанно произнёс: — Когда ты смотришь на меня так, я готов придушить самого себя за то, что едва не сделал несколько лет назад. Каким же жалким ничтожеством я был… мой хрупкий прекрасный Тюльпан. Запомни: я больше никогда не притронусь к тебе против твоей воли. Если сейчас я всё ещё противен тебе, то оттолкни меня — и неважно, сколько потребуется времени, но я добьюсь того, чтобы никакая тень прошлого не омрачала наши ночи. Ни одну женщину в своей жизни я не желал так, как тебя, но, клянусь Аллахом, мне не нужно одно лишь твоё тело — мне нужна ты вся. Посмотри на меня, Лале. Я тебя не удерживаю. Я в полной твоей власти. С этими словами он взял в свою ладонь её слегка дрожащую руку, которой она инстинктивно уперлась в его грудь, и начал мягко, успокаивающе целовать каждый пальчик, вслушиваясь в её постепенно выравнивающееся дыхание. А затем вдруг вобрал в рот один, слегка посасывая, и почему-то от этого простого действия Лале вновь бросило в неистовый жар. Она вновь потянулась за поцелуем, голодно впиваясь в желанные губы, ощущая какое-то диковатое удовольствие от того, что сейчас, несмотря на неопытность, именно она ведёт в этом танце. Страх испарился как не бывало, заменяясь обширным исследовательским интересом, и вот уже она путешествовала губами по его телу, с видимым удовольствием повторяя примерно те же «рисунки», что рисовал на ней он сам, и всё больше распаляясь. Один Аллах ведал, каких при этом усилий стоило Мехмеду удерживать в узде свою властную натуру под этой сладкой, но жестокой пыткой. Впрочем, он тоже отнюдь не бездействовал. Обуздав свою неумолимую жажду, вновь целовал Лале нежно и дразняще, распаляя так, чтобы все страхи сгорели в этом огне. Она поддавалась, плавясь в его руках словно воск, больше не в силах сдерживать стонов, звучащих для него прекраснейшей музыкой. Прижималась к нему, как больной в лихорадке к спасительному льду, но получая лишь ещё больший жар, от которого не было и не хотелось избавления. Вся одежда стала лишней, и Лале больше не испытывала ни капли смущения, когда Мехмед вкрадчиво потянул вверх край её сорочки, а она сама порывисто стянула её, помогая ему. Любовался её прекрасным телом откровенным, бесстыдным взором, полным жгучего желания. Когда Лале стянула с него исподнее, продолжая свои немного робкие, но смелые исследования в особо чувствительных местах, самообладание таки дало трещину, и Мехмед перевернул её на спину, сомкнув губы на острой вершинке соска, однако чутко наблюдая за реакцией. Лале и впрямь почувствовала себя вкусным лукумом, который медленно смакуют, когда меж всеохватных поцелуев муж выводил языком порочные узоры на её коже, посылая маленькие молнии по всему её телу, срывая насквозь греховные вздохи. А когда он проник пальцами в её лоно, быстро найдя самую чувствительную точку её тела, голос девушки сорвался на крик. Всего несколько умелых движений — и её тело выгнулось дугой во вспышке ярчайшего удовольствия, уносящего куда-то за грань реальности. Такая открытая, мокрая, готовая для него… Не в силах больше ждать, Мехмед развёл шире её точёные стройные ноги и медленно, аккуратно вошёл. Лале прикусила губу, проглотив вскрик от несильной боли, а Мехмед замер, растягивая её под себя, давая привыкнуть. И только после этого начал двигаться, не отрывая тёмного взора от её широко распахнутых глаз. Сначала нежно и осторожно, постепенно наращивая темп. Волны удовольствия мало-помалу накатывали на султаншу и, сладко постанывая, она обхватила ногами поясницу мужа, впуская его ещё глубже, обхватывая внутренними мышцами так, что необычайная выносливость, которой Мехмед гордился, чуть было не дала сбой. Только когда Лале вновь унесло удовольствие, он позволил сорваться с цепи своему внутреннему зверю, несдержанно вколачиваясь в податливое тело жены, получая своё. Затем, взмокшие и счастливые, они молча лежали в объятиях друг друга, остужая мысли. Лале вскоре уснула у него на груди, убаюканная мерным биением его сердца, а он крепко прижимал её к себе, готовый сражаться с самой Судьбой, если та осмелится отнять её у него.