Твое горячее сердце

На Ярило-VI до смерти холодно — вьюги завывают и хлещут лицо острым мелким льдом, за бесконечными громоздкими тучами совершенно не видно солнца — его лучи едва-едва пробиваются через нависшую рыхлую сталь, снег хрустит под ногами скрипуче и недружелюбно — вся планета настолько неприступная и бойкая, что Дань Хэну кажется — им стоило остаться внутри экспресса и продолжить дрейфовать в космосе. Иней трогает ресницы и морозит щеки, нависшая челка твердеет льдистой коркой, и волосы — черные, густые, седеют под натиском стылой земли. Келус тихо усмехается в ладонь, подталкивая в спину. Вот кому действительно хоть бы хны — у него в венах очевидно вперемешку с сарказмом и ужасным чувством юмора течет жидкое пламя — он подставляет горло под острые, словно ножевые лезвия, снежинки, и даже не хмурится. Дань Хэн готов ненавидеть его в этот момент так сильно, что пальцы крепче сжимаются в попытках прикрыть шею от очередного шального порыва — ветра тут сильные, кусаются крепко и обгладывают открытое тело. Зубы начинают стучать громче, когда снег забивается в карманы и манжеты накидки. Не разглядеть ни конца, ни края белой пустыни — они идут наугад так долго, что теряют направление севера и юга, и теряются сами, утопая в вековых сугробах. Сон пробирается в голову незаметно, туманит разум тяжелой усталостью, и Дань Хэн действительно мечтает остановиться на мгновение, чтобы присесть — прилечь — наземь, прикрыть припухшие глаза и самую малость отдохнуть. Ноги не идут, тянут остановиться, остаться прямо тут — в самом центре вечнозимнего шторма. — Стой-стой-стой, думай о кофе госпожи Химеко, ладно? — пробивается сквозь свист пурги чужой голос, — Никогда бы не предположил, что такой холодный человек, как ты, может действительно замерзнуть. Кому расскажешь — посмеются. «Ты уже смеешься» — хочется ответить Дань Хэну, но он молча принимает чужую помощь, опираясь на теплую руку и крепче примыкая к плечу Келуса. Тот может болтать любые глупости, но пусть болтает их рядом — так, чтобы пламя его кожи согревало и бодрило. Март 7 держится по левую сторону и также жмется к парню, заметно покачиваясь из края в край на ветру, как тонкая тростинка — ее платье едва прикрывает худые ломкие колени и бледные бедра, нездорово раскрасневшиеся. Они продолжают брести дальше, оставляя за собой заметающиеся следы. Белобог стоит в пустоши заснеженных равнин крепко и уверенно, храбрится перед жестокой мерзлотой, и Дань Хэну, дорвавшемуся до крохи тепла, становится легче дышать. Они неприкаянно бродят по городу, слоняются от угла к углу, рассматривая выцветшие витрины магазинов и раскаленные уличные светильники — те трещат накаливанием и обжигают, если подставить пальцы слишком близко. После аудиенции до самой поздней ночи времени еще много, но о приближении густых вечерних сумерек первым делом оповещают фонарные столбы — они загораются в один момент, словно по щелчку, и бликуют на тротуарах смазанными пятнами. Март 7 тянется, выгибая спину, Келус широко зевает. — Я так устала за сегодня… Нас обещали разместить в гостевых апартаментах отеля Гете, верно? Может быть, стоит пойти туда? — Хорошая идея, я чувствую, что в ближайшие несколько дней нам вряд ли удастся отдохнуть. Тем не менее, Дань Хэн не уверен, что у него получится сделать это и сегодня — тело так сильно колотит, что усталость получается тревожной и вымученной. И холодной, да. Холодной до ужаса. Ему кажется, что весь этот мороз тянется не из земли, а из чужих закованных льдом взглядов — продавцы, стражи, обычные прохожие — глядят на них, как на кусок свежевыпотрошенного мяса, словно стая голодающих диких волков — и все внутри сжимается, напрягается, Дань Хэн понимает, что не сможет уснуть этой ночью — со всех направлений в их сторону сочится опасность, Ярило-VI вся слеплена из нее, пропитана опасностью насквозь. Они вваливаются внутрь отеля вместе, но расходятся каждый в свою комнату, разделяясь. Март 7, наверняка, не раздеваясь падает в сон, едва коснувшись кровати. Келус… Дань Хэн слышит за стенкой странный стук и чьи-то разговоры, одни далекие звезды знают, что вновь приходит в голову этому человеку. Но все это почему-то странно успокаивает — и скрип дверец шкафа, и тяжелые шаги — Келус создает видимость деятельности, и комната, мертвенно-глухая, наполняется его звуками. Кашлем, смехом, приглушенной речью — он громкий, ужасно громкий, и чувствительный ко всему Дань Хэн впервые наслаждается чьим-то жизненным потоком энергии. У Келуса она всегда льется через край, беснуется… До странного приятно. Сон выходит скомканным и неровным, короткие пробуждения штормят, голова раскалывается, и все вокруг давит своим нагнетающим присутствием — стены, кажется, смотрят на Дань Хэна бездновыми темными углами. Тогда становится заметно — сквозь губы вылетает первое облако пара, окутывает лицо и растворяется под потолком. Холодно. Холодно. Холодно-холодно-холодно. Одеяло не спасает от замерзания. Дань Хэн закапывается в него носом поглубже, но даже под тонким пуховым слоем мороз щиплет кожу — мысли болтаются на грани сна и яви, но не падают за черту. Глаза сонно щурятся, и уши улавливают тихое постукивание. То словно исходит из дорисованного воображением подпространства. Но Дань Хэн так отчетливо его слышит, что выдавливает из себя режущее «войдите» охрипшим голосом. — Я попросил еще несколько дополнительных покрывал и отнес часть Март 7, вы очень сильно продрогли сегодня, — Келус глядит из освещенной щели пристальным янтарным взглядом, рассматривает заспанное бледное лицо Дань Хэна, а после, без лишних слов, проникает внутрь, прикрывая за собой дверь. — Ты слишком переживаешь, со мной все в порядке. — Ага, «все в порядке» это твое второе имя, да? — Келус выступает вперед, в абсолютной темноте слышится его неловкое копошение и тяжелое дыхание — наверняка горячее. Одеяло падает на тело увесистым грузом, погребая под собой макушку. После ложится сверху еще одним слоем третье — в этом стеснительном коконе становится так до приятного душно, что Дань Хэн, измученный, сыто выдыхает и наконец-то расслабляется. Пока не чувствует, что кровать прогибается под чужим весом. — Что ты тут делаешь? У тебя, кажется, была собственная комната. — Фуникулер. — Только не снова… Келус хихикает тихо и легко, подкатывается еще ближе, так, что между ними не остается ни одного лишнего сантиметра, только преграда из груды одеял. И почему-то ощущается она такой досадливо-обременительной, что Дань Хэн чувствует острую потребность сбросить ее с себя — краснеет от этой мысли ушами и шеей — яркий румянец уродливо пятнает кожу под одеждой. Он не понимает, что именно его смущает — это Келус, просто Келус. Келус, который смеется до рези в животе своим загадочным смехом, Келус, который улыбается глазами-лунками, Келус который… Горячий, с сердцем таким же — огромным, теплым, приятным — греющим лучше всех светильников Белобога. Келус, от громкого присутствия которого пульс ускоряется, и все тело — тушуется, смыкается и волнительно вздрагивает. Келус просто лежит рядом, а Дань Хэн, смутившийся, старается не смотреть и не дышать в его сторону — он не понимает, куда себя деть, будто быть в этой комнате, на этой постели для него просто невозможно. Слои одеял слегка приподнимаются — недостаточно для еще одного человека, едва немного — Келус тянет свою руку глубже и наощупь касается тела Дань Хэна, проводит ладонью по впалому, напрягшемуся животу, пробегается по косточкам ребер — переходит чуть выше и от ключиц гладяще скользит к руке — из прокушенной губы Дань Хэна во рту металлически вяжет кровь — оглаживает от плеча до локтя, мягко трет чувствительный сгиб, а после, без объяснений, обхватывает ладонь, путая и переплетая пальцы меж собой. Его подушечки так трепетно касаются костяшек, что Дань Хэн просто зажмуривает глаза, не в силах все это ощущать. — Спокойной ночи, — шелестит Келус по ту сторону одеял, переворачиваясь и удобнее располагаясь на узкой односпальной кровати. — Ночи, — тихо отвечает ему Дань Хэн, размякший и сонный, не пытаясь опротестовать чужие чересчур интимные прикосновения. И вот сейчас — в тепле, в относительной безопасности — сон сходит горной лавиной, накрывает полностью, и беспокойство наконец-то исчезает.