Путь изгнания / wræclāst

В тысяча двести сорок втором году Мерлин отправляется в Иерусалим ожидать конца света. Под палящими лучами солнца улицы и стены Святого Города кажутся отшлифованными добела, и Мерлин подолгу сидит в пыли на рыночной площади, прося милостыню; не потому, что нуждается в чем-то — магия поддерживает его тело независимо от того, есть ли у него еда и питье — а для того, чтобы лучше следить за людьми вокруг, приходящими и уходящими. Этот апокалипсис для него не первый, и по правде сказать, он ждет нарастающей спешки, тревоги, но нет — здесь ритмы повседневной жизни полны особенной, неторопливой решимости, столь же неуступчивой и цепкой, как у сорняков, что порой прорастали меж каменных плит во дворе Камелота. Мир мерно шагает вперед, бросая вызов предначертанной судьбе, и Мерлин пытается находить утешение хотя бы в этом. В Иерусалиме Мерлин учит иврит и арамейский язык. Он не наделён особым даром к изучению языков, кроме тех, с которыми он был рожден, но выбор простой: либо учишь язык — либо будешь молчать, и не сможешь понять ни слова, ну а временем он обладает в избытке. Он представляет себе Артура — таким, каким бы тот был, если бы вырос в этих краях, темноглазым и темноволосым, а не златоволосым, как раньше, представляет себе его длинные и загорелые руки и ноги, такие же, как у местных детей. Не имеет значения, как он будет выглядеть. Это неважно. Мерлин узнает его независимо ни от чего — расы, вероисповедания, даже пола — но все равно не будет лишним говорить с ним на одном наречии, если — когда — он найдет его. И все же Артур остается неуловимым. Мир продолжает движение — один год устало сменяет другой, и конца не предвидится, и Мерлину все же приходится снова признать, что кризис, который привел его в эти края — отшумел, миновал, а они с миром снова остались. Те, кто пророчествовал о конце света, продолжают твердить о его грозной неотвратимости, и Мерлин принимается тщательно изучать их священные тексты, ища объяснение. Он узнает немало о солнце, о приливах, о движении планет — но не находит ответа, который искал. *** В тысяча триста сорок шестом по Европе странствует чума — и Мерлин странствует вместе с ней, занимаясь больными и умирающими. С прошлого раза минуло уже сто лет, но на этот раз даже он уверен, что конец света все-таки наступил, хоть и несколько позже, чем ожидалось. На улицах разбросаны груды тел, лавки торговцев пусты, а церкви, наоборот, переполнены. Все вокруг полны страха — по всем признакам время пришло. Артур должен вернуться сейчас, несомненно. На этот раз Мерлин посвящает себя медицине, так ревностно, как никогда не удавалось ему в Камелоте. Он подробно узнает диковинную карту человеческого тела, его скрытые течения и жидкости. Кого-то ему удается спасти, но теряет он гораздо больше. Смерть растекается по новым городам, слишком быстро, чтобы он мог угнаться за ней — а магия его далеко не всесильна. И все же Артур не приходит, и мир продолжает вращаться. *** К шестнадцатому веку Мерлин начинает уставать от концепции Армагеддона. Так много людей предсказывали наступление последних дней, но ни из дней так и не стал последним. Он начинает заполнять свое время поэзией и теми искусствами, которые теперь зовутся изящными, хотя и эти отвлеченные занятия не лишены иронии. Порой по ночам ему слышится голос Артура, произносящий ритмичные фразы. Конечно, Артур был способен признаться в таком увлечении разве что после нешуточных возлияний, ведь он во многом оставался сыном своего отца, а Утер был определенно не из тех, кто гордится ученостью ради учености. Но как-то раз, когда Мерлин нечаянно выдал его увлеченность Леону, Артур вдруг признал, что действительно ценит поэзию, и продекламировал строки из книги, принадлежавшей раньше его матери, и голос его звучал в сумерках тихо и твердо. «Oft ic sceolde ana / uhtna gehwylce / mine ceare cwiþan», — произнес он тогда. «Nis nu cwicra nan / þe ic him modsefan / minne durre / sweotule asecgan». Мерлину и раньше доводилось слышать от Артура такое признание, но только вскользь, куда менее прямо; видимо, чужие строки давались его голосу легче, позволяли быть откровеннее. Теперь Мерлин часто вспоминает об этом, даже когда погружен с головой в ничем не схожие, совсем другие тексты. Снова и снова он задается вопросом — насколько он сам был виноват в том одиночестве, что чувствовал Артур? Если бы он раскрыл свою магию раньше — смог бы Артур принять его, как равного? Если бы только Мерлин доверял ему больше — смогли бы они победить? *** С тех пор, как Артура не стало, мир кончился тысячу раз, и каждый раз нечто прежнее в нем сменялось чем-то куда более страшным. Восстания вели к революциям, революции к гражданским войнам, а те — к геноциду. В середине двадцатого века Мерлин проводит большую часть своих дней в одном из лагерей в Германии, и думает, не стоит ли ему в этот раз просто позволить всем бомбам упасть. Очевидно, что после такого дороги назад просто нет. И все же вопреки всему он двигается дальше. Он мало что может поделать — боже, да всех его сил тут не будет достаточно, — но он может сделать хоть что-то, даже если это совсем мелкие чудеса — перемножить корки хлеба или облегчить хоть кому-то страдания. Ему кажется, что еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным… пока он не видит мужчину, немного похожего на Артура, среди американцев во Вьетнаме — с великолепной светлой шевелюрой и кривой ухмылкой, и с рукой, подвешенной на перевязь из-за ранения, которое через каких-то пару дней точно вызовет гангрену и убьет его. Тогда Мерлин, закрыв глаза, думает — не уверен, сколько еще я смогу выносить это все. На рубеже двадцать первого века случается краткий миг мира. Уже заметно, как костяшки домино неспешно строятся в ряды, и снова прочерчены линии фронта — но Мерлин впервые не ощущает себя совершенно лишенным надежды. Теперь он не один: кажется, есть и другие, кто тоже готов побороться. Земля под его ладонями наполнена гулким биением, совершенно особенным пульсом, которого он не чувствовал целую вечность — и он внемлет ритмам земли, изучает их бережно, довольствуясь в этот раз ролью хранителя трав и всего, что растет. Он снова принимается за изучение растений, совсем как в далекие времена при работе у Гаюса, но это лишь способ отвлечься, не более. Даже здесь, глубоко в сердце леса, есть чувство, как будто бы все затаили дыхание; словно любая минута может принести и спасение, и катастрофу для целого мира. *** Когда грозовые тучи наконец рассеиваются, Мерлин ощущает что-то новое в движении ветвей, и внезапный порыв ветра заставляет его вскочить на ноги и повернуться лицом к востоку. Мир сейчас не нуждается в королях, и недосягаем для колдунов, даже древних. Но быть может, в нем все же осталось достаточно магии для последнего невозможного чуда. Он собирает припасы и отправляется в путь, спускаясь с гор, что стали ему домом, к полуразрушенным остаткам цивилизации. Он так долго, упрямо, отчаянно ждал, что Артур вернется спасти их, что ему и в голову не приходило — это может работать не так. Он так долго ждал конца света, что совершенно забыл: у всего должно быть и начало.