омут

И пока Виолетта улыбается, скрывая ноющую боль, Кристина кидает две таблетки и мир покидает. Для Малышенко она идол личный. Ангел, что спустился с небес и в её грязи развратной потерял свой нимб хрустальный. Кристине двадцать, она курит Винстон за зданием мойки и мечтает выбраться из хрущёвки старой. Виолетте семнадцать, она влюблена впервые и готова в той хрущёвке разлагаться медленно, лишь бы каждое утро видеть на кухне у окна Захаровой силуэт. Малышенко бы школу закончить, поступить в Москву–столицу и семью завести, а не витать в грёзах об свободе и ласке женской. Но она снова и снова пишет блондинке и приходит к ним, забивая хуй огромный на долги по школе и мамины крики громкие, что подъезд резали и соседей злили. Желание взрослой быть огромное слишком. Желание быть любимой ещё больше. Кристина желает работу нормальную найти, а не машины мыть, прислуживая всем, будто она нищий класс. Ей нравится за рулём быть и музыку громкую включать, чтобы все голоса надоедливые и звуки мира остальные в ней тонули и терялись. Она в попытках от себя убежать сама с пути правильного сбилась и тонет в омуте больше и больше. Ей вода к горлу подходит, а черви трупные кожей ощущаются. Виолетте мало внимания, ласки и тепла человеческого. Она желает чтобы ей рёбра в объятьях сломали и кислород весь забрали, сломав шею. Мать родная ребёнка не лелеяла никогда и та теперь желает этого до боли в суставах и горечи осадка на душе. Кристина считает, что Виолетта инфантильная. Её в детстве сломали, дарив надежды на будущее светлое, а потом об стену кирпичную ударили, заставляя кожу рваться от ударов. Виолетта пятно пёстрое на фоне этого мира. Она спряталась в кокон придуманный собственноручно, закрыла уши от криков и в позе эмбриона лежит в углу сознания личного. Блондинка плюёт на правила этого мира; курит прямо в постели, лениво струшивая пепел движениями пальцев, пьёт алкоголь дешёвый из горла тонкого и считает, что у каждого должны быть свои принципы жизненные. И Виолетта за ней пытается плевать, слюну вязкую во рту собирая. Брюнетка играет на гитаре Цоя, картавля громко, носит шапки–бини с нелепыми носками и пишет на кабинках туалетов цитаты из "1984". Захарова ведёт машину одной рукой, едет быстро и резко, заставляя всех ей сигналить злобно, пока другой рукой она старую магнитолу пытается настроить. Скорость и адреналин как часть того пагубного существования, в котором она варится ежедневно, неся на плечах муки небесные. В своих мечтах она хочет тормоза перерезать и пустить ход транспорта по жизни течению. Малышенко же лишь сидит сжатая внутри, но ветру весеннему разрешает с короткой стрижкой играть, пряди в глаза маячить. Она рукой эту невесомость чувствует, улавливая наслаждение подушечками ладоней. И лишь глаза блаженно закрывает, когда Крис снова на педаль газа нажимает. Виолетта ссорится с мамой, а потом в комнате плачет, набирая номер знакомый в сотый раз. И везёт, когда на втором конце отвечает хрипло "Да", а потом звенят ключи от квартиры и дверь парадная закрывается. Для Малышенко посидеть на лавке дворовой рядом с Захаровой — личная награда за все те испытания, что она длинной в жизнь проходит. Расплата за её слёзы горькие и крупные. Утром они об этом разговоре и не вспомнят, храня воспоминания в глубине памяти вязкой, но трепет рук шершавых брюнетка ощущать будет ещё долго. Виолетта придумывает себе кличку "Вилка", шутит бесконечно много, что от абсурда плакать хочется и пытается проблемы скрыть за маской хохотушки. Ей за стеной невидимой легче дышать, когда на самом деле кислород лёгкие разрывает в клочья мелкие. А Кристина на это лишь цокает показушно, считая Малышенко занозой крупной, что с каждым днём в кожу всё больше и больше вонзается, заставляя рану кровоточить. Для неё девушка эта что-то новое и по-детски интересное. Манящее и в своём роде необычное. Захарова таких встречала раньше. Все они смелые дети домов панельных, которые в себе свободу Американскую ощущают и волосы стригут короче, взоры на шею открывая. Но Малышенко отличалась всем, ломая стереотипы в голове Кристины, разбивая её мораль серую. Вносит краски багряные, мешая их с подростковыми слезами и первой кровью шрамов на запястьях тонких. Когда Виолетта бьёт тату себе первое, Кристина его комментирует ядовито, всем нутром кричит о брезгливости к таким вещам. Пытается в компании высмеять легко, к шлюхе продажной ровняя, но брюнетка лишь улыбается лучезарно и наивно глазами хлопает, мечтая вырезать ту татуировку с кожей вместе. Кристина просит Вилку учиться хорошо, чтобы это место тухлое покинуть и уехать в город нормальный, но та головой мотает и говорит, что здесь её хотя бы кто-то принимает. И мысленно блондинку красным маркером обводит, выделяя среди остальной серой массы городской. Ей ни один человек в жизни не смог подарить такие эмоции. От которых ступни мурашками покрываются, а фаланги пальцев потеют, липкой жидкостью покрываясь. Виолетта от мамы слушает о женихах будущих и детях маленьких, что будут ей смысл жизни дарить и заставлять трепетом всё сердце трепетать. И думает она об этом, пока в девичьих лицах видит идеалы божественные, а рукой по клитору водит быстро, смотря порно лесбийское. Брюнетка этим и гордится, и стыдится в одночасье. Гордится, надевая кольцо на палец большой и покупая браслетики радужные; и стыдится, когда Захарова смешки лёгкие пускает, слушая о дилеммах любовных. Кристина с каждой рюмкой приближает свою агрессию, что в очередной раз спустит на Виолетту бедную, пока та лишь будет молча оскорбления глотать и жевать их медленно, кусками стекла битого хрустя и привкус крови металлический ощущать на кончике языка. А потом ревновать до боли в сжатых кулаках, когда Захарова к другим подходить будет и улыбаться пьяно и чуждо тревоге. Мир будто на те минуты другим становится, а зрачки расширенные видят всё через призму иллюзии, об которую ударяется блондинка каждый раз, ломая позвоночник и часть своей пустой души. Кристина торчит безнадёжно, каждый раз опуская голову над дорожками белыми, она шаги до пропасти во смерть считает. И надеяться тайно, что та, которую она карточкой ровняла на бачке унитаза домашнего, станет самой грязной и последней в её полной гнили жизни. И покупая таблетки у знакомого старого, та желает в них яд крысиный положить и умереть в самых страшных муках; в желании вырвать себе абсолютно каждую вену и жить дальше, каждый день проводит, как последний земной. А Виолетта лишь пытается рядом быть во времена ломок сильных и словами успокоить. Захаровой тепло тела её не нужно, наверное, как и она сама. Но Вилка рядом с ней счастлива, забывается минутно в тех диалогах и жить пытается, разделяя их боль на двоих. Она, возможно, никогда от Кристины ласки рук её тонких не дождётся, лишь в фантазиях всё представляя. Но присутствие и мнимое начало она ценит. И ставит на незаслуженное первое место, предавая все мечты свои детские, цели тринадцатилетней себя и записки в блокнотах, что она все ожидания мамины оправдает. Кристина ей сигареты ломает, вызывая злости вспышки и ссоры мелкие, а потом разрешает за руль машины сесть и учит терпеливо, объясняя базу автомобиля и зовёт "дурёха", когда Вилка снова педали путает. И замахивается вновь и вновь, срываясь на девочке юной, что дрожит уже всем телом, но не показывает свою слабость перед ней. Виолетта напивается часто, теряя свои вещи на хатах разных, где медленно и себя теряет, но маску счастливого человека не снимает, даже перед зеркалом в ванной. Она не стесняется перед Кристиной свою наготу показать, утопая в пунцовых щеках и страхе, что бьёт по коже мелкой дрожью и тело кидает в озноб. Не стесняется, когда на шее лебединой появляется засос красный и синяки от пальцев, что сжимали глотку крепко, последние вздохи из себя выдавливая. Не стесняется за объятьями лезть, иногда отказ болезненный получая, что сердце ранит до плоти жалкой и желания кричать громко, чтобы голос осип и все связки голосовые порвались. — С таким мировоззрением ты далеко не уйдёшь, Виль. — говорит Кристина, ощущая ветер холодный. Они на балконе стоят, по плитке холодной ногами ступая, кожу мурашками заставляя покрываться. — Не дели всё на чёрное и белое, Крис. Нету ничего хорошего и плохого. Все мы смесь этих цветов и балансируем на грани тонкой. — на выдохе говорит и сизый дым выпускает. — Веришь в чистых людей? — гнёт ненужный диалог Захарова, наслаждаясь голосом Виолетты. Она её удивляла всегда, заставляла мыслить и обдумывать каждое слово, что из уст вылетало. — Верю, что будучи даже самым чистым, ты свои грехи будешь вот здесь, — тычет пальцем в висок светлый, надавливая совсем легко, — и тут хранить. — и ведёт ним ниже, проходясь по шее тонкой с ключицами, останавливаясь на сердце. То стучит бешено, ритмом отбиваясь по грудной клетке и рёбра ломает изнутри. — Тогда вытрави все мои грехи. — шепчет в полуоткрытые губы Кристина и целует, притягивая к себе. И пока Виолетта улыбается, показывая всю свою безмятежность и радость простую, Кристина впервые показывает, что она нечто больше, чем наркоманка.