Вот напасть лесная...

Когда Василий Петрович проснулся, за окном ярко светило солнце и весело чирикали всевозможные мелкие пташки. Тёплый, ясный летний день был уже в разгаре. Вспомнив, почему он, собственно, лежит на ковре, а не в мягкой, удобной постели, Голобородько вскочил на ноги — к счастью, без особого шума. Девочка всё ещё спала. И он, подумав немного, решил сходить в ванную и на кухню — приготовить завтрак. Есть хотелось просто зверски — вчера-то было не до ужина. Покончив со всеми этими делами, Василий Петрович заглянул в спальню. И, обнаружив девочку по-прежнему крепко спящей, отправился обратно на кухню. После сытного завтрака его силы окончательно восстановились, и он, бодро взбежав по лестнице, снова зашёл в спальню. Разбудить, что ли, эту засоню… Девочка проснулась, как только Голобородько осторожно присел на край кровати. Сонно заморгала всё такими же измученными зелёными глазищами… — Завтракать будешь? — бережно откинул он спутанные тёмные пряди с высокого, белоснежного детского лба. Девочка резко села в постели — тоже не сразу, должно быть, вспомнила, как оказалась здесь, рядом с ним. Одеяло, закрывавшее худенькое белое тельце, поехало вниз… — Сейчас, подожди… — вскочил на ноги Василий Петрович. — Вот, возьми мою футболку. Она чистая — сам недавно стирал… Ну, чего ты? Маленькая незнакомка повертела футболку в руках, будто не зная, что вообще с ней делать. Или… действительно не зная? — Подними руки, — тихонько попросил Голобородько. — Не бойся, я тебя руками трогать не буду. Не сделаю больно. Обещаю… — Не обещай то, чего не можешь, — тихим, дрожащим, не по-детски серьёзным голосом ответила она. — Ты же не знаешь ещё ничего… — Подними руки, — так же серьёзно повторил он просьбу, глядя прямо в огромные зелёные глаза. — Я привык выполнять обещания. Поколебавшись немного, девочка с заметным усилием подняла дрожащие руки. От вида трёх страшных — пусть и знакомых уже — шрамов Василия Петровича замутило. К счастью, не очень сильно… Умудрившись довольно ловким движением надеть на неё футболку, он бережно поправил тёмные, сильно спутанные детские волосы и решительно взял с тумбочки расчёску. — Я постараюсь, чтобы не больно. Но ты кричи, если что… Кричать она не кричала — разве что слегка дёргалась несколько раз. Когда же чудесные тёмные волосы легли на её плечи ровными, мягкими волнами, Голобородько, чуточку гордясь плодами своих трудов, снова предложил: — Пойдём на кухню — накормлю тебя. — Мы, души деревьев, ничего не едим, — покачала головой девочка. — Только воду пьём… Только сейчас Василий Петрович заметил, какие пересохшие у неё губы. Так вот кто она такая… Лесная нимфа. Душа дерева… Интересно, какого? — Пойдём, — поспешно встал он с кровати. — Я тебя водой из скважины напою. Она чистая-чистая. А вкусная-то какая… Услыхав эти слова, девочка вскочила на ноги и сделала было пару быстрых шажков, но… — Держись! — в последний миг не дал ей упасть на пол Голобородько. Трудно было сказать, что именно помешало ей устоять на ногах: то ли сильно повреждённая правая щиколотка, то ли истощение. Скорее всего, и то, и другое… — Горюшко ты моё… — прошептал он, прижимая к груди кажущуюся невесомой девочку-дриаду. — Я тебя на руках донесу… Сейчас водички попьёшь. Сейчас…

* * *

Вдоволь напившись холодной, прозрачной колодезной воды, девочка тихонько опустилась на мягкую, сочную траву под старой раскидистой берёзой. — Отнести тебя обратно в комнату? — протянул к ней руки Василий Петрович. — Нет! — отшатнувшись, вжалась она спиной в могучий ствол красавицы берёзы. — Не надо… Не мучай… — Вот я дурак… — сокрушённо покачал он головой. — Ты же душа дерева. Тебе на воле нужно быть, а не в человеческом жилище, да? — Да… — с явным облегчением вздохнула девочка. — Это жилище… и вот те места страшные, где вместо травы одни камни… а вместо деревьев коробки каменные до неба… Я думала, погибну там от тоски. Хорошо, что тебя долго искать не пришлось… — Ты искала… меня? — сел рядом с ней Голобородько. — Тебя, — серьёзно кивнула маленькая дриада. — Я рассказать тебе всё должна… А ты уж потом решай, что со мною сделать. Только… не мучай долго. Грех это тяжкий… — И что ж ты такое могла сотворить, — тихо-тихо сказал Василий Петрович, заглядывая в пронзительные, совсем не детские зелёные глаза, — чтобы я… Нет, ты правда думаешь, что я могу ребёнка убить или замучить? Хотя видел я тебя и взрослой… Кто ты? На колдунью ты больше похожа, чем на душу дерева. Они так превращаться не умеют… — И я не умела, — тяжело вздохнула девочка, — да пришлось у нашей лесной ведьмы научиться… — Рассказывай по порядку, — нахмурившись, покачал он головой. — Дружили мы с детства с одним лешим. Хорошо, крепко дружили… А когда выросли — стала я красавица такая, что глазам больно было на отражение своё в воде глядеть. А он, как все лешие, неказист был и в детстве, а как вырос — и вовсе… Но однажды решился он спросить меня, пойду ли я замуж за него. А я возьми да и скажи: где это видано, чтобы красавица шла замуж за страховидного такого? Маленький, шерстью да мхом весь заросший, уши что твои лопухи, на носу бородавка с луковицу… Засмеют меня, говорю, все в нашем лесу. Я всю жизнь за красавца писаного мечтала замуж пойти… «Я, небось, не намного лучше сейчас выгляжу, чем тот леший, — невольно вздохнув, подумал Василий Петрович. — Зарос, одичал совсем за год…» — А он осерчал на меня крепко, — продолжала дриада. — Не прощу, говорит, тебе такого. И заколдовал меня так, что не узнала я отражения своего в воде. Такая страхолюдина оттуда глянула… Только глаза мои остались. — А леший откуда так колдовать научен? — осторожно поинтересовался Голобородько. — Ведьма лесная — тётка ему. По матери. А он до науки всякой охочий в детстве был — вот и научился от неё колдовать… Я, как отражение своё увидала — так без чувств и свалилась… Время прошло — пожалел мой друг милый, что сотворил со мной такое. А расколдовать не может — заклятье такое наложил, что не расколдуешь. Но с тёткой всё ж решил посоветоваться. Авось, поможет… — И помогла? — не сдержался Василий Петрович. — Уши-лопухи надрала ему сначала. А на меня, красавицу бывшую, страхолюдину нынешнюю, глянула — только рукой махнула. Куда тебя, говорит, ещё наказывать… — Кто же тебя тогда покалечил так? — погладил он правую руку девочки. — Никто… — снова горестно вздохнула она. — Но ты не сбивай меня… Попричитала над нами ведьма — старуха мудрая, учёная… Я-то, дело ясное, слова злые наговорила ему сдуру. Любила ведь его всегда. Только поняла это уже потом — когда все от меня, чудища-страшилища, отвернулись, а он один жалел да утешал… Так вот, дура я была, когда обидела его. Но он уж заколдовал меня так заколдовал… — Ну, не тяни… — пробурчал охваченный любопытством Голобородько. — Что за заклятье-то? — Расколдовать меня, девицу лесную, может лишь человек. Человек, которому покажусь я в обличье своём страховидном, но не испугаю его. Коли не устрашится он поцеловать меня — стану я прежней. Красавицей юной с листочками осиновыми в волосах… — А целовать в губы надо? — решил он уточнить на всякий случай. — Можно не в губы, — серьёзно отвечала девочка. — Главное, чтобы поцеловал… — Тогда превращайся, — храбро сказал Василий Петрович. — Дело-то недолгое… — Погоди, — медленно покачала она головой. — Нечестно будет, если поцелуешь ты меня, не зная, сколько выстрадал по вине моей. Ибо проклянёшь ты меня, и не знать мне всё равно счастья с моим суженым. — Да что ты всё заладила… — не выдержал он. — Чем ты можешь быть передо мной виновата, что прямо уж… — Слушай дальше, — обречённо произнесла дриада. — Мы, духи лесные, людям показываться не можем. И к жилищу человеческому не подходим — убивает оно нас. Не вынес бы ты меня сюда, на волю, не напоил водой свежей — погибла бы я уже… Так вот, не смогла бы я ни за что к человеку пробиться, кабы не попросила ведьму придумать заклятье силы великой… — Стоп! — вскочил с места Голобородько. — Так это… Вот напасть лесная… Это ты из меня тут Робинзона Крузо сухопутного сделала? Год тут с воронами аукаюсь… А думал, что это безвиз во всём виноват. А оно колдовство… Ведьма, значит, отсюда всех людей выгнала, кроме меня. Чтобы ты, раскрасавица этакая, ко мне расколдовываться пришла?! — Не выгнала она никого, — почти шёпотом отвечала девочка. — Это ты здесь в изгнании. А люди остались там, где и были… — Это как? — спросил несколько заинтригованный Василий Петрович. — Объясни толком. — Ну… если я правильно ведьму поняла… Она взяла и… раздвоила город, где ты живёшь. Тот, что был, так и остался с людьми, а этот — в нём только ты. И всё остальное. Только без людей… — Погоди… Так что, они там остались, а меня… нет? Целый год?.. Там же мама, наверное, с ума от горя сошла… — Нет! — отчаянно замотала головой дриада. — Нет… Ведьма время там остановила. Или… растянула тут. Я не шибко поняла… Но если ты меня расколдуешь — заснёшь, а проснёшься уже дома. Там всего одна ночь пройдёт — никто не узнает ничего. — А тут — целый год… — растерянно пробормотал Голобородько. — Так давай, превращайся скорее. Мне бы только домой вернуться. Леший с тобой… — Нет, — вновь покачала она головой. — Если ты меня поцелуешь, не простив… беда будет. И сам несчастным остаток жизни проживёшь, и я счастья знать не буду. Прощение, говорит ведьма наша, это сила великая. А непрощение — беда страшная. Души живые, судьбы калечит… — Кто тебе сделал эти шрамы? — вновь спросил он то, что хотел знать с самого начала. — И зачем ты младенцем прикинулась? Ты хоть представляешь, какой ужас для меня был… такое увидеть? Ладно, теперь я знаю, кто ты. А тогда… у меня аж в глазах потемнело! — Ведьма наша сказала, — медленно произнесла девочка, заглядывая снизу вверх ему в лицо, — пройдут годы, и ты увидишь ужас великий. Такой, что весь мир тебе чёрным казаться будет. Гибнуть и мучиться будут дети малые*. Души безвинные… Коли захочешь, говорит, прогнать силу страшную, что не стыдится творить ужас великий с детьми беззащитными, — прогонишь её. Тяжко будет тебе, но сдюжишь. А коли не ты — никто не сдюжит… Тебе выбирать, как годы пройдут. — Кто сделал тебе шрамы? — тихо, но твёрдо произнёс Василий Петрович после нескольких мгновений тяжёлого, гнетущего молчания. Даже берёза, ласково шелестевшая пышной зелёной листвой, притихла… — Я расскажу. Только не перебивай… Наложила ведьма заклятье, когда уж пришла в лес наш осень. А потом и говорит: нужно тебе научиться превращаться в птицу. Ногами, говорит, не дойдёшь — крылья нужны. А потом ты, мол, должна будешь в образе человеческом перед спасителем твоим предстать. Проверить его нужно будет: сначала младенцем оборотиться. И, коли он тебя пожалеет, в дом свой отнесёт да вымоет чисто, в образе женщины во цвете лет показаться ему. Коли не совершит греха, сжалится над тобою — смело можешь довериться ему. Рассказать о беде своей… — Откуда же ты, — прислонившись к берёзе, глянул сверху вниз на сидящую девочку Голобородько, — что добиралась сюда целый год? — С земель восточных державы твоей. — Не так это далеко, чтобы год идти. А уж лететь… — Училась я превращаться долго — ведьма со мной до самой зимы провозилась. Но научила… Ну, а зимой мы все, как велит нам природа-матушка, в спячку впадаем. Не можем иначе… А весной я, сил набравшись, в птицу превратилась. Летела-летела, пока не устала да передохнуть не решила. Оборотилась женщиной и пошла по лесу — воду искать. А сама на деревья чудесные, на листву молодую смотрю, радуюсь… А под ноги не смотрю… — Так ты на что-то напоролась?! — дошло до Василия Петровича. — Да… — низко опустила голову дриада. — Потом только, когда поздно уже было, увидела я, что досками какими-то поляна завалена. А из них торчат такие страшные… острые… не знаю, как зовутся. — Гвозди… — горестно выдохнул он. — Небось, забор старый кто-то в лес завёз. А там гвоздей этих большущих… Ржавые ещё, небось, были… — И я споткнулась, упала и рукой на них… И в ногу один воткнулся… — Как же ты выжила? Да ещё добралась сюда? — Я думала, погибну… Но как-то вытащила всё. — Они же насквозь прошли… — прошептал Голобородько. — Боже ты мой… — Доползла я, вся в крови, до ручейка лесного. Промыла раны. А там, около воды, как раз папоротник чудесный расцвёл. Я цвет этот целебный сорвала, приложила к ранам. День прошёл, два прошло — затянулись они. Встала я и заковыляла дальше. В птицу-то превращаться толку не было — с одним крылом не полетаешь… Много дней ковыляла я. Думала уж, не дойду. Но вот, добралась я до места того страшного с камнями вместо травы. Ведьма говорила, на звон колокольный идти нужно мне… — А как же ты обратно доберёшься? — опустился рядом с ней на колени Василий Петрович. — Ну, расколдую я тебя. Но раны-то останутся. — Раны исчезнут вместе со злым заклятьем. Коли простишь ты меня — исцелишь поцелуем всё тело моё. — Уже простил… — заглянул он прямо в наполнившиеся слезами зелёные глаза. — Ты своё выстрадала. Дошла, несмотря ни на что… — Я потому и дошла, — прошептала девочка, — что иначе ты остался бы тут навсегда. Я про тебя думала. Ведьма говорила, нет во всей державе твоей человека добрее, честнее да благороднее тебя… Не хотела я, чтобы ты всю жизнь вот так, один как перст, промучился. И через силу ковыляла, ковыляла… — Ты своё выстрадала… — повторил Голобородько, снова погладив её искалеченную правую руку. — А передо мной не виновата. Я тебя простил… Превращайся скорее. Сейчас будешь здорова. — Закрой глаза… — дрожащим голосом попросила она. Василий Петрович послушно зажмурился. А когда снова разомкнул веки — невольно содрогнулся. Под берёзой сидело маленькое, покрытое морщинами, до невозможности уродливое существо. Из-под подола футболки торчали худющие, покрытые синими венами ноги, а из горловины — тоненькая шея, на которой сидела непомерно большая голова с жёсткими седыми космами, беззубым ртом и огромным носом с безобразной бородавкой. Немного придя в себя, Голобородько решительно прижался губами к этому самому носу, весьма напоминающему уродливую картофелину. «А глаза-то те же…» — только и успел подумать он перед тем, как его обволокла мягкая, ласковая, но непреодолимая дремота. Сквозь эту волшебную дремоту он, однако, смог почувствовать прикосновение нежных, пахнущих лесной свежестью девичьих рук. Осторожные тоненькие пальчики гладили его по волосам. А прямо на нос капнула прохладная капелька. Наверное, слезинка — но не горькая, а счастливая… Снилась же ему огромная, но лёгкая, быстрокрылая белая птица. Она летела, что-то радостно крича, домой. К своему избраннику и доброй, мудрой лесной ведьме. То-то они обрадуются, когда увидят её живой и здоровой…

* * *

Проснувшись утром в своей уютной постели, Василий Голобородько мигом выбрался из-под одеяла и подбежал к зеркалу. Провёл рукой по взъерошенным, но аккуратно подстриженным волосам. По щекам и бороде, на которых не было ничего, кроме еле заметной щетины… Может быть, тот год в обезлюдевшей столице был всего лишь необыкновенным сном… Только вот на тумбочке красовалась малюсенькая бутылка с козьим молоком, на горлышко которой была аккуратно надета соска.