Глаза Нут

Не дрогнет изящная кисть и уж тем более мускул на прекрасном лице. Ничто не выдаст излома под кожей сокрытого. В Эвтиде нет ни одного изъяна, будто кровь вовсе не порченная, а улыбка не кошачья, злая. Хоть тысячи охотников нашли, но темную жрицу в прекрасной деве не узнаешь. Эвтида не боится. Она правит чужими страхами, ловко отсекая нити в грёзах. Сама же никогда не видит снов, прошлому к ней не пробиться. Все самое страшное осталось в нем. Думала так, пока полночь прежде милостивая не столкнула с ним. Пока страхи не зашевелились вновь под лунным светом его кожи. Похвалялась, что обведет верховного эпистата вокруг пальца. Но не может и пальца под взглядом его поднять. — Что забыла здесь? Не лучшее место для твоих услуг. Не в подворотне телом торгуют. За такие слова любой бы человек поплатился. Но он не человек. Разве же мужчины такими бывают? Белоснежными, словно духи. Железными, как цепи. Из ночного воздуха сотканными, чтобы бесшумно подкрадываться из темноты, и лунным глазом глядеть в душу. Эвтида задыхается под тяжестью его тени. Но гордость и разум не позволят сбежать. Можно взять верх и над нечеловеком. Всего-то и нужно одну эту ночь пережить, потом с ним уж никогда не свидеться. — Раз не торгуют, значит я не та, за кого вы меня приняли. Улыбка, как прежде, кошачья и подбородок чуть вздернут. Но руки трясутся, вжимаясь в бедра, и едва дрожат кончики губ, когда чужие бледные ладони грубо срывают сумку со смуглого плеча. Притворяться покорной так паршиво. И с чего только луна прогневилась на неё, послав своего сына? Ведь раньше так привольно было под светом её вливаться в чужие сны. В немом протесте Эвтида отрывает взгляд от песков, глядит прямо в лицо еще более её собственного безупречное. И замирает. Хотела проклясть, да все слова бранные позабыла, стоило только заместо привычной темноты в его глазах цвет неба увидеть. И так не вовремя прошлое вырвалось из-под сотни внутренних замков, так не во время память воскресила образ матери. Она рассказывала легенды о Нут, о её голубых очах, что всю безграничную любовь в себя вместили. Не насмешка ли, откуда в убийце взяться любви, которую Эвтида жаждала и повсюду искала в детстве? Чтобы раствориться в ней, забыв о боли. Но он, как воды Нила, безбрежно голубые, сокрывшие во тьме глубины хищный оскал крокодилов. В таких бы водах и утопиться, такие бы глаза и выцарапать из костей, спрятать у самого сердца. Нелепость, глупость, безумство. Ей такое по душе. Интересно, как много красных нитей сейчас пронзило эпистату грудь. Или это совсем другое чувство? Эвтида не вздрагивает больше, когда Амен раздраженно вздергивает бровь, успевая заметить проблеск его интереса. Чувствует вдруг все свои пальцы. Нити оборачиваются вокруг шеи, мешая ровно дышать и вокруг головы, чтобы она трезво не смогла ничего обдумать. — Еще увидимся, господин, — шепчет вслед его уходящей тени, и слова в ночном воздухе обретают небывалый вес. Все же прокляла. И себя, и его. Эвтида никогда раньше не получала желаемого, но и жрицей раньше она не была.