...
1 мая 2023 г., 11:50
— Федя! Я сделал печенье, пожалуйста, попробуй немного, — юноша, увлеченный прочтением очередной книги, ощутил мимолётное прикосновение в районе плеча. Он вздрогнул от неожиданности, но на лице его осталось царить спокойствие.
— Я понял, что ты готовишь, по звону на кухне ещё полчаса назад, но запах почему-то так и не доходил, — парень медленно поднялся с кресла, обитого красным бархатистым материалом, опираясь на спинку уже по привычке. Фёдор мягко улыбнулся, поправляя тёмные волосы, что сползли на глаза, пока он увлечённо читал, не заботясь о последующей боли в шее и спине. Фиолетовые пряди падали на узкие и худые плечи, на них блестел отсвет небольшой свечи и ночника. В комнате, где он находился, кроме них и большой мигающей новогодней ёлки не было других источников света, поэтому не мудрено, что Николай попросил своего партнёра задержаться в коридоре, прежде чем чем входить в освещённую кухню.
Усталые глаза, медленно оглядывали уже такой родной дом. Фёдор любил это место. Вряд ли можно было сказать, что он вообще способен на подобное, но он любил его так же, как парня, стоящего совсем рядом, трепетно ожидающего, когда с бледных губ сорвётся простое “Ты можешь обнять меня. Все в порядке”. Но этих слов долго не следовало, а они всё так же продолжали стоять в коридоре между дверьми, слыша, как медленно и громко расползается по помещению тишина.
— Ох, да, я забыл, что открыл окно, поэтому, наверное, запах до тебя и не дошёл, — первым сдался Николай. Он не из терпеливых, поэтому такой исход событий был ожидаем для темноволосого юноши. Его партнёр неловко поправил свой любимый красно-оранжевый свитер, связанный Федей года три назад, и ярко улыбнулся, проходя, наконец на кухню. — Я не смог найти мандарины в магазине в этот раз, поэтому сегодня печенье шоколадное. Если тебе понравится, я заварю чай и мы можем... Выпить чаю вместе, знаешь... Мы давно не проводили время вместе из-за кучи работы, поэтому, если ты не против...
— Не задумывайся: просто ставь чайник, — очень чувствительное сердце юноши в красно-оранжевом свитере замерло в мгновение, когда Фёдор обнял его со спины, скрестив свои пальцы на его талии. Временами он был неприступным, словно средневековая крепость окружённая рвом и забором из высокого частокола. Коля прекрасно понимал его. Понимал, что временами такому человеку, как Фёдор, необходимо время на едине с собой. От его прикосновений умирали все вокруг: и животные, и люди. Поэтому он привык к тому, что его никто не трогает, не обнимает, так что тяжело было подстраиваться под такого глупца, как Николай. Под глупца, что так жаждал его прикосновений.
Фёдор положил голову на плечо юноши, чьё сердце невероятным образом билось у него же в ушах, он ощущал знакомый запах чужих волос, за которыми Коля почему-то очень тщательно ухаживал, и от запаха этого было тепло где-то у самого сердца.
Фёдор любил его волосы. Ему приносило необъяснимое удовольствие расчесывать белые, словно снег, пряди каждое утро, создавать на голове его партнёра самые разные причёски. Он часто баловался с лентами, вплетая их в шелковистые волосы, мог долго любоваться своим творением не замечая, как владелец этих самых волос уже тихо сопел или, покраснев, пытался сдержать в себе желание обнять Фёдора.
— Я не сильно давлю подбородком на плечо?
— Нет, не волнуйся, — тяжело было быть Гоголем. Николай часто задумывался о том, что было бы, если встреча его с Фёдором так и не произошла... Почему им так повезло? И почему Федя спас его, оставив стены старого приюта позади, где-то далеко и глубоко в воспоминаниях Коли? И чем больше светловолосый думал об этом, тем больше ему хотелось подарить Фёдору всё на свете.
Коля почти никогда не снимал перчатки, подаренные ему Достоевским. Не важно, что он делал: готовил, выходил на улицу или занимался уборкой — они всегда обтягивали тонкие и ловкие пальцы, даже немного согревали. Он даже помнил, что однажды забыл снять их, когда мыл голову, из-за чего они намокли, и он долго сидел в ванной комнате, ожидая того, когда они высохнут, лёжа на раскалённой сушилке для полотенец. Эти перчатки значили для него не то что бы много — они значили для него все воспоминания, связанные со свободой. Первые свечи на его день рождения, первый раз, когда он держал кого-то за руку, первый глоток настоящего чая, первое живое объятие, первая поездка на велосипеде, первый снеговик, слепленный им и Фёдором, первый раз, когда он открыл кому-то душу и первый раз, когда он плакал перед кем-то, — всё это ассоциировалось с этими милыми мягко-красными перчатками, что юноша никогда не снимал.
— Хватит с тебя пока что, — тихо, почти шёпотом, пронеслось рядом с самым ухом Николая, а Фёдор, плавно передвигаясь, уселся за стол.
Большое круглое блюдо, украшенное горой шоколадного печенья, стояло посередине стола. Горячий чай, отдающий мандаринами и клюквой спокойно стоял в чашках, ожидая своей очереди. Может, для Фёдора это мало что значило, но факт того, что он не засомневался в том, понравится ли ему Николаево печенье, грело душу юноши, через чьё плечо была переброшена толстая белая коса. Вязаные носочки не грели, поэтому он подобрал ноги под себя, расслабился полностью, наслаждаясь тихими минутами в компании привычно холодного и тихого, но такого родного Доста.
Ему не нравилось это прозвище. Фёдора выводило из колеи, когда японцы звали его подобным образом. Коля же никогда не называл его так в слух, лишь в мыслях позволял себе посмеяться с этой забавной формы обращения, прикрыв глаза.
— Ты решил добавить в клюквенный чай мандарин? Необычное сочетание, но мне нравится, — высшая степень похвалы, что можно было получить от фиолетововолосого. Если он говорил, что что-то "не плохо", значит лучше этого на свете не сыщешь, но Коля, похоже, смог сделать лучше лучшего и был горд собой.
Он любил готовить для Достоевского. Тот не был привередой, но видеть наслаждение на его лице, когда он пробовал очередное необычное блюдо, было выше всех похвал. От одного счастливого блеска в родных глазах Николай готов был плакать. Иногда ему действительно так этого хотелось, что не получалось держать слезы под контролем, но случалось это лишь когда рядом не было никого, кроме Фёдора.
— Стоит прикрыть окно, — парень поднялся так аккуратно. У Коли же никогда не получалось подняться из-за стола так, чтобы не задеть его ногами и не развернуть половину того, что на нем стоит, и это иногда его бесило. — Может, тебе принести плед? Ты трясешься.
Тонкие руки, сразу справившиеся с непослушной время от времени ручкой окна, казалось, немного дрожали. Фёдор наклонил голову в бок, терпеливо дожидаясь, пока до светловолосого юноши дойдёт смысл вопроса и он ответит что-то невнятное. Конечно, он был бы не против того, чтобы Достоевский принёс ему плед. Он был бы самым счастливым человеком во вселенной, если бы Фёдор укрыл его не только пледом, но и руками, пряча от колючего январского мороза, рисующего завораживающие картины на окнах и заставляющего людей на улице подскальзываться на ровном месте.
В комнате пахло свежестью и морозом. Фёдор жил в такой среде. Он любил зиму куда больше любой другой поры года, любил снег, прелестные метели по вечерам, когда он вежливо просил Николая пойти на прогулку с ним, сняв шапку и пальто, чтобы почувствовать каждую снежинку, падающую с небесных высот. Он любил морозные ночи, когда небо настолько чисто и пусто, что видно каждую, даже самую маленькую, далёкую и тусклую звезду на чёрно-фиолетовом, словно его волосы и глаза, небосводе, что в эти мгновения был похож на темное поле, где вместо ромашек и васильков росли созвездия и туманности, а вместо пчёл и пауков существовали чёрные дыры. Он любил звезды на фиолетовом полотне так же, как любил веснушки на щеках Николая.
О, эти маленькие точки, словно брызги краски на забытом мольберте. Еле заметные, они так притягивали взор, что временами Фёдор сомневался в том, бесчувственная ли он тварь. Он никогда не считал себя тем, кто может чувствовать, но Коля, его красота, беззаботность, неуклюжесть и по-странному притягательная наивность заставляли пересматривать этот вердикт из раза в раз.
— Извини, что заставляю тебя мёрзнуть, — вряд ли пушистый серый плед был настолько тёплым, что Николая обдало горечью с ног до головы. Фёдор накрыл партнёра пледом, немного подольше задержав свои ладони на его плечах. Он мягко провел пальцами по белым волосам, обойдя стул, чтобы лучше видеть, как сжавшись в полуклубок, под одеялом уже грелся Коля.
Достоевский мог часами сидеть напротив него, разглядывая россыпь рыжих веснушек на милом лице, долго вглядываясь в сине-зелёные, словно морская вода, глаза. Ему нравилась манера Николая подводить их карандашом, ведь так они, казалось, ещё больше подходили к образу того самого Николая Гоголя, которого знали все вокруг. Иногда Фёдор чувствовал себя обиженым на свет, ведь его так забавляла неуклюжесть в действиях его партнёра, но, как оказалось в итоге, она распространялась лишь на обыденные вещи. Он часто врезался в дверь и спотыкался о порог, не мог попасть помытой ложкой в подставку для сушки или баночкой йогурта в мусорную корзину, но когда дело касалось стрельбы, сражения на мечах, фокусов или построения чертежей, он никогда не допускал ошибок. Слепота на один глаз не имела прав помешать ему в жизненно важных делах.
— Не извиняйся за такое, я прекрасно понимаю, что твой организм не устраивает низкое содержание кислорода в воздухе, да и не так уж мне и холодно, — Гоголь мог лишь улыбаться, наслаждаясь моментом, когда действительно мог подержать Федю за руку. Его никогда не раздражало постоянно открытое окно, никогда не напрягал холод, царящий в комнате, ведь последнее, чего ему хотелось, — это пытаться споймать Фёдора, падающего в обморок, после того, как он слишком резко встал или просто долго находился в помещении со спёртым воздухом.
Ему нравилось видеть Фёдора счастливым. Он так любил наблюдать за тем, как на бледном лице расцветала слабая, еле заметная улыбка. Уставшие глаза Фёдора никогда не менялись, тёмные круги под ними всегда были там. Он пояснял это тем, что кожа вокруг его глаз с рождения тонкая, но Коля интерпретировал эти слова, как “Я сплю 2 часа в неделю. Мне этого хватает”. Хотя это было недалеко от правды, ведь сон действительно давался Феде сложно. Лежания на протяжении нескольких часов в попытках заснуть, часто оказывались неудачей, и он плавал в своих мыслях и тревоге пока солнце не озаряло стены комнаты. Но Достоевский никогда не оставлял Николая в кровати одного.
Нет, тот никогда не просил его о том, чтобы проследить за ним, пока он не уснёт, но Федя ведь не дурак и всё прекрасно понимал. Понимал, что Николай боится темноты. Понимал, что он не может уснуть не обнимая кого-то, ведь уже так привык к этому. Он тихий, не дёргается, не сопит, так почему Фёдор должен в таком случае оставить его в одиночестве? Верно, он не должен.
Достоевский редко был тем, кто обнимает первым. Это иногда ранило Николая, но он знал фиолетововолосого так, как никто другой, поэтому старался подавлять боль в сердце, ведь осознавал, что тому и так сложно. Однако в мгновения, когда Фёдор сам касался своего партнёра, душа Коли, казалось, готова была отойти на небеса от счастья.
Гоголь любил играть на пиано. То был единственный инструмент, что поддавался ему, пусть и не был самым лёгким для изучения. Николай часто практиковался в одной из комнат, закрывшись изнутри и следя, чтобы Фёдор не проходил рядом. Он считал, что сыграет ему лишь тогда, когда его игра станет совершенной, а пока он будет услаждать лишь собственный слух мягким и таким живым пением пиано.
А Федя любил играть перед Колей. Когда именно его руки касались смычка, виолончель пела самым нежным образом. Она пела лишь для парня, в чьих глубоких глазах сияла искорками заворажения любовь. В глазах, что не осознавали, насколько Фёдор далеко, блестело восхищение и искреннее непонимание того, чем он вообще заслужил все этого. Он всегда наблюдал за плавными движениями чужих рук так внимательно, что от его взгляда ускользала слабая, но столь блаженная улыбка на лице такого дорогого ему человека. Фёдор редко находил в себе силы улыбаться, но видя, как ясна в ослеплённых глазах любовь, он не мог не радоваться. Не мог не упиваться фактом того, что кто-то его любит. Любит безустанно и преданно, как никто другой.
— Я рад, что ты понимаешь меня, — пронеслось тихо. Ему нравилось, обхватив талию Николая, ощущать его тепло. Дост находил успокоение в мягких касаниях ловких пальцев, облаченных в красную ткань перчаток, что перебирали его волосы так аккуратно и неспешно, словно у них в запасе была целая вечность. Фёдора не волновало, что на его коленках останутся синяки, что суставы будут болеть, ведь пол, на котором он стоял, был очень холодным. Он лишь тихо дышал, прикрыв усталые глаза, а по его спине и рукам бежали мурашки.
Гоголь снял перчатки. Он отложил их на стол, касаясь горячими руками самой души Фёдора. Мягко ведя тонкими пальцами вдоль сильно выделявшейся линии челюсти, он внимательно разглядывал подрагивающие ресницы, принадлежащие кому-то очень важному. Кому-то, кому он написал уже не один ноктюрн и мечтал, улучшив навыки своей игры, показать все чувства, таившиеся очень глубоко в душе.
Одно еле заметное касание. Прикосновение горячих губ Николая оставили на лбу, частично прикрытом чёлкой, розоватый след. Блеск для губ, которым пользовался Коля, пах слабо, напоминая медовый запах, плывущий по дому, когда тот готовил торты. Федя любил этот запах. На вкус этот блеск был таким же. Юноша с уставшими глазами был приятно удивлён, когда ему впервые удалось попробовать его на вкус. Попробовать на вкус губы Николая.
Он любил клюквенный чай больше всего. Он ненавидел грибы, в абсолютно любом виде, поэтому Фёдор оставил привычку хождения по лесу в поисках грибов за порогом их дома. Но теперь ему было с кем блуждать меж деревьев ради ягод и растений для засушивания. Коля любил собирать всякую мелочь, но больше всего среди всех своих коллекций он любил маленькую зажигалку в виде колоды карт. Её подарил два года назад Фёдор, не ожидая того, что светловолосый никогда не будет ей пользоваться лишь потому, что любовь к ней будет слишком сильна, но при этом, положив много сил на это, приделает к ней маленькое металлическое колечко, проденет сквозь него цепочку и будет носить у сердца вместе с украшением, оставшимся от родителей. Колины руки никогда не были холодными, от того, наверное, Достоевский любил ощущать их касания на своей коже, ведь постоянно дрожащее и холодное, его тело нуждалось в чужом тепле.
Фёдор не сразу узнал, что Коля был слеп. При их первой встрече светловолосый показал себя наилучшим образом, поэтому подобных мыслей у него и не возникло даже. Лишь спустя много лет, когда они общими усилиями уже поставили этот дом, когда уже жили душа в душу, а Гоголь перестал прятаться за маской и стал более расслабленно вести себя рядом, его неуклюжесть из-за потери ориентации начала проявляться. Раз за разом Фёдор наблюдал, как тот иногда не мог взять чашку, что стояла в полуметре от него на столе, ведь рука пролетала в паре сантиметров перед самой посудой. И это лишь малое, иногда он мог промахнулся и не попасть ногой по ступеньке переносной лестницы в их библиотеке, из-за чего падал, больно ударяясь всем, чем только мог. Но фиолетовые глаза, пусть и следили внимательно за каждым его шагом, старались поскорее увести взгляд в сторону, когда что-то подобное неловкое случалось, делая вид, что ничего не заметили, ведь они не хотели давать юноше повод переживать. Ведь причин для ненависти к себе у того и так сполна хватало.
— Уже дочитал? Или глаза устали? — Фёдор отложил книгу на стол рядом, уводя взгляд в сторону не закрытой двери. Он медленно встал, не проронив ни слова, и еле слышно закрыл вход в комнату. Дверной скрип раздражал его слух даже больше, чем отсутствие света раздражало его глаза. Однако к чтению он не вернулся. Николай, укутавшийся в одеяло и мирно следящий за огоньками на ёлке, кажется, интересовал его куда больше. Достоевский присел рядом.
— Мне не нравится, к чему всё идёт. Автор снова убил персонажа, который мог бы вывезти финал, — расстроенно выдохнул Фёдор. Светловолосый накрыл его пледом и мягко улыбнулся. Ему нравилось видеть мягкую усталость на лице его любимого человека, нравилось видеть его так близко. — Давай, можешь обнять меня.
В глупой и по уши влюблённой голове Гоголя родилась такая же глупая идея. Он действительно обнял его, положив голову на костлявое плечо, прикрыл глаза, от того, как резко его обдало холодом. Огоньки новогодней ёлки сверкали в глазах Феди, он мягко гладил близкого человека по спине.
Тьма за окнами позволяла полностью ощутить преддверие праздника. Стол уже был накрыт. На нем красовались две свечки в виде ангелов. Они медленно таяли, пока огоньки на их верхушках дрожали, танцуя в морозом воздухе. Часы, стоявшие в углу, подальше от стола, показывали без десяти двенадцать. Уходящего года осталось совсем немного. Осталось дотерпеть всего десять минут. Конечно, ничего не изменится. В новом году всё будет так же, как и в прошлом, но сама надежда на лучшее, на перемены согревала сердца людей. Их сердца в том числе.
— Держи руки в тепле, — тихо прошептал Николай, обхватив ладонью холодные пальцы Достоевского. Он уткнулся носом тому в висок, тихо дыша, прикрыл глаза, слабо улыбаясь. Пальцы Фёдора всегда были таким холодными. Светловолосый знал, что когда они слишком долго находились на холоде, то болели, поэтому часто грел его руки своими. Странно было осознавать, что он оставил привычные перчатки лежать на столе, но ему нравилось чувствовать контраст на коже, нравилось избавлять старшего от боли.
— О чем ты так тревожишься весь сегодняшний день, любовь моя? — Дост прикрыл глаза, когда ощутил слабую дрожь, пробежавшую по всему телу Николая. Улыбка пропала с его всегда счастливого лица, а глаза опустились в пустоту. Подрагивающие пальцы отпустили ладони старшего. Коля обнял его, прижимаясь немного ближе, закрыл глаза. Ему было все ещё непривычно, что тот иногда называл его так... Столь неправильно. Но столь же приятно.
— Это так видно? — вдруг шепотом спросил светловолосый. В ответ на вопрос послышалось лишь согласно мычание. Юноша тяжело выдохнул. Его действительно давно что-то тревожило.
— Да, давай! Давай! У такого ничтожества, как ты не получиться дотянуться! – и вот он снова оказался тем маленьким и беззащитным ребёнком, просто пытающимся выжить любым способом. Загнанный в угол теми, кого считал друзьями, избитый до треснувших костей и плывущего сознания, он из последних сил пытался дотянуться до маленького кулона в форме полумесяца, слетевшего с его шеи. Самый сильный и старший из детей подошёл ближе и ударил Николая ногой в живот. Мальчик скрутился от боли, но слёз из его глаз уже не текло. Кулон оказался в руках хулигана раньше, чем юный Гоголь успел понять, что случилось.
— Такая бесцельно рождённая тварь, как ты, не заслуживает иметь столь дорогие вещи, — он размахнулся и со всей силой, что собралась в руках ударил украшение о твёрдый пол. Но на нем не появилось и царапины. Коли не хватало даже на то, чтобы посмеяться над таким очевидным провалом. Кровь медленно стекала по его щеке на пол. Мальчик мог лишь размыто наблюдать, как старшие вместе открыли окно и бросили единственное, что осталось у Коли от его маленькой семьи, прямиком в окно. Сознание покинуло его, когда в зал вошла надзирательница.
Звук насмешек разбудил ребёнка спустя много часов. Перед ним был привычный вид: металлическая решетка, бетонный пол, покрытый сколами и грязью, маленькое окошко вверху, у самого потолка. Его часто отправляли сюда без всякого смысла и вины. Напротив него, в такой же "камере" сидели дети, избившие его ранее. Они вновь смеялись над ним. Над стараниями, что он вкладывал в каждое свое движение. В каждый вдох. Он пытался дотянуться до тарелочки с едой, стоявшей у камеры, но всё тот же парень, просунув руку между прутьями своей клетки, придвинул тарелку ближе к себе. Но не забрал, хоть и мог. Ведь ему хотелось видеть как мальчик страдает, пытаясь достать еду.
Николай долго пытался доползти, дотянуться. От напряжения из его рта вновь потекла кровь, он морщился и еле дышал. Но мисочку опять забрали буквально из его рук и поставили дальше. Коля проклинал юношу, что издевался над ним. Ему очень хотелось плакать. Он не смог бы сдержать слезы, если бы в нем осталось хоть немного. Он старался, закрыл глаза, положив все силы на последний рывок. И вдруг миска оказалась как-то слишком близко. Дотянуться оказалось слишком просто. Он уже держал её в руках, но едой пахло прямо рядом с его лицом. Он услышал крик одного из детей и открыл глаза, обнаружив миску с едой в своей руке. Но его кисть была как-то неправильно далеко от остальной руки. Странное свечение расплывалось по клетке, окутывая разделённые части его тела.
Так Николай много лет назад открыл для себя свой дар. Он часто вспоминал этот момент своей жизни по какой-то причине. Это его и тревожило. Страшные сны о прошлом, что стали беспокоить его всё чаще, напоминания о том, каким слабым и беспомощный он был, когда Фёдор нашёл его.
— Неужели вновь думаешь о прошлом? — уточнил Достоевский. Николай не отвечал, лишь прижал того ближе к себе, так же прижимая левой ладонью маленький кулон в виде луны к своей груди. Так было немного спокойнее.
Фёдор нашёл это украшение для него. Нашёл среди грязной травы, тонны листьев и влаги после прошедшего ливня. Нашёл, протёр краешком своей рубахи и принёс в камеру Николая. Фиолетововолосый мальчик медленно, но целенаправленно шёл в сторону подвала, сжимая в правой руке, с которой стекала кровь, белую шапку-ушанку. Все огромное здание приюта было погружено в тишину. На входе в подвал стоял стол, за которым сидела заведующая. В её узком лбу сияла дыра от пули, а под ладонью лежала связка ключей. Тишина здесь была так же мертва. Коля стоял посреди своей камеры, глядя в окошко у потолка, прямиком в небо, пока на его лице сияла блаженная улыбка, а по щекам текли слёзы. Небеса были очень красивыми в тот день, и Гоголь чувствовал свободу в воздухе.
— Кто ты? — тихо спросил юноша, стоя всё так же, не повернувшись, даже не вздохнув лишний раз. — Ты ведь не отсюда. Почему ты здесь?
Светловолосый мальчик, через плечо которого была переброшена белая коса, сжимал в правой руке револьвер. Он повернулся в сторону, где стоял Дост, глядя пустыми глазами прямо в его душу. Всё, что сделал Фёдор, это протянул ему через клетку маленький кулон, что он нашёл в траве рядом с маленькой лягушкой. Он не сказал ни слова, просто смотрел, как от одного прикосновения к столь обычной вещи, казалось бы, бесчувственное существо перед ним упало на колени и начало плакать. Его трясло изнутри от осознания того, что он только что сделал. Он убил. Убил их всех.
Фёдор открыл дверь решётки ключом и вошёл внутрь камеры. Он присел на корточки рядом с трясущимся от шока Николаем и, слабо улыбаясь, мягко коснулся его волос. Он тихо гладил младшего по голове, терпеливо дожидаясь, когда тот перестанет ронять слезы, которых в нем осталось не так уж много.
— Не стоит тревожиться из-за того, что произошло много лет назад, Николай, — ему часто приходилось повторять эти слова, но он не уставал от заботы о младшем.
— Думаешь, это когда-нибудь закончится? — фраза, от которой по коже фиолетововолосого юноши пробежали мурашки. Вдруг тихий, надрывающийся голос разнес её по всей комнате, и вокруг стало как-то некомфортно холодно. — Всё это лишь нескончаемая цепочка лжи, не думаешь, Федя?
Тяжёлый взгляд опустился в пустоту перед ним. Николай часто так делал. Сначала вёл себя нормально, наивно и глупо, вдруг выпаливал что-то подобное, философское и молчал. Он был прав. Все вокруг них было ложью. Счастье, в котором они жили. Тишина вокруг них. Этого не было для людей, которых они лишили спокойствия.
Часы пробили полночь. Время уходило быстро. Николай отстранился, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. Он держал в руках маленькую коробочку.
— Я бы хотел, чтобы нас с тобой связывало что-то в прошлом, не относящееся к тому отвратительному месту, поэтому, прошу тебя, прими его и носи, если он действительно понравится тебе.
Маленький кулон в виде солнца, что на первый взгляд мог бы спокойно стыковаться с Колиным лунным, красиво блестел в мигающей темноте. Гоголь оставил его в одиночестве. Лишь тёмные и тяжёлые мысли теперь составляли Фёдору компанию. Он любил его за это. За его прекрасную душу, что понимала все на свете, осознавала то, что происходит, но всё равно оставалась мягкой и глупой, словно ничто на свете ещё не успело ранить её. Он любил его за понимание, которым он одаривал Фёдора, за то, что давал ему возможность подумать наедине с собой. Он любил Николая. Любил его, как никто никогда бы не смог.
