Мне всё равно

      Этот очередной скучный ненастный день в последней предзимней четверти осеннего сезона был привычным образом сыр, мрачен и дождлив. Тяжёлые хмурые облака заволокли давно забывшее тепло и ясность солнечных лучей небо, изливая холодные безжалостные потоки воды на маленький, сиротливо обосновавшийся на окраине штата город и окутывая его узкие пустынные улицы густым сумеречным полумраком. Резкий пронизывающий ветер сбивал с ног, не позволяя выглянуть наружу и пройтись подышать свежим воздухом, загонял сквозняками в тёмные, плохо отапливаемые комнаты, выл и свистел злобным фантомом за окнами, давя и угнетая без того хронически унылый безрадостный настрой. Последний урок закончился два часа назад, и за неимением других вариантов раздосадованные превратностями и дурным поведением погоды студенты грелись в общих залах и спальнях академии Невермор пледами, чашками с горячим чаем или какао и приятными душевными разговорами.       Впрочем, последними, к сожалению, согреться могли далеко не все.       Сидящая на кровати на своей пурпурно-розовой половине спальни бледнолицая светловолосая девушка унылым взглядом обвела видимую из их комнаты часть серой невзрачной улицы и, вздохнув, силой заставила себя вернуться к просверливающему мозг въедливому женскому голосу на другом конце телефонной линии.       – Колледж Франсуа Лу – лучшее место во всей Европе по мнению многих парий, Энид! Именно оттуда вышло немало знаменитых на весь мир оборотней! Там преподают волчью эстетику, астрологию, репродукцию ликантропа, фазы Луны, специфику этапов превращения! Ну разве не прелесть?       – Да, мам, но и здесь…       – Я уже говорила, что твоя тётя Марта тоже там училась? Из неё сделали первоклассного человека и волка! Будучи такой же глупенькой, отстающей и неуверенной в себе, как ты, вскоре после выпуска она сделалась главой стаи! Ты понимаешь, что это значит?       – Да, это…       – Это значит, что место действительно выдающееся! В шутку его ещё называют «Колледж "Счастливый волк"», ибо все, кто туда попадают, обретают истинное счастье! Они преображаются, совершенствуются, растут и занимают лучшие ниши в обществе! Находят свою вторую половинку и заводят большие семьи! А потом долго, очень долго благодарят тех, кто им его посоветовал. Невермор – слишком слабое и простенькое место, Энид, и я знала об этом с самого начала. Ума не приложу, почему уступила папе и позволила ему зачислить тебя сюда. Уже два года прошло, а они всё ещё не смогли раскрыть твой волчий потенциал и помочь тебе обратиться!       – Мам, обращение не зависит от школы или потенциала…       – Ещё как зависит! Иначе зачем эти учреждения вообще нужны? В любом случае тебе там не место, Энид. Хватит болтать и упрямиться! Что за гнусная привычка всё время перебивать? Не дочь, а сплошное разочарование! Послушай хоть раз лучше мамочку. Матери всегда знают, как будет лучше для их чад, – спроси любого! Я уже всё узнала: колледж Лу будет готов принять тебя даже в конце семестра!       Ну ещё бы. Ради самых проблематичных и «выдающихся» недо-оборотней колледжи вроде Франсуа Лу и были созданы по всему миру. Не зря ведь такие места значились как «особенные». В точности как и спецшколы для обычных людей.       Особенные места для особенных, не годных ни на что подростков, чуть ли не с самого рождения наделяемых позорным клеймом изгоя. Ничего большего девушка по имени Энид Синклер, по мнению её всезнающей, дальновидной, а главное, любящей, матери, естественно, не заслуживала.       – В Неверморе я почти сразу нашла друзей, освоилась и почувствовала себя как дома… – вяло попыталась отстоять свою позицию юная волчица.       – «Как дома», – с презрением передразнила мать и рассмеялась. – Как дома! Энид, неужели тебе не стыдно такое говорить? Разве можно быть как дома в старом, зачуханном, изолированном от всего мира месте? – Она саркастично фыркнула и продолжила ехидно подначивать: – А друзья? Ну скажи, кому ты по-настоящему нужна в этом своём Неверморе? Назови хоть пару имён.       Сглотнув, Энид прикрыла глаза и попыталась продолжить не подавать вида, насколько сильно её ранят провокации матери и её нежелание нормально и обоюдно вести диалог. Больной вопрос касательно нужности засыпал открытую рану на душе едкой солью, и она поморщилась, почти физически ощутив вонзившиеся в без того ноющую обидой грудь сотни мелких, жалящих словесным ядом иголок. Небольшое, но уже чрезвычайно постыдное отставание от сверстников, тотальное одиночество и вечные укоры по поводу всего на свете со стороны семьи ни на минуту не давали забыть, что она «особенная» не только в плане своего неестественно запоздалого обращения, но и общего места в гнилом, высокомерном, циничном, требующем и ждущем от неё бесконечно многого мире. Как если бы она – обыкновенная шестнадцатилетняя, хоть и выросшая в семье оборотней девушка из Сан-Франциско – не имела ни малейшего права на ошибку, не имела права быть той, кто она есть, расти и развиваться в том темпе, которого требовала её сущность, делать так, как ей хочется, и проживать свою жизнь самостоятельно, ответственно и без чьего-либо стороннего навязчивого вмешательства.       Все эти привилегии богатых и отбившихся от рук нерадивых родителей отпрысков казались женщине по имени Эстер Синклер в высшей мере эгоистичными и недопустимыми. На что способна её недалёкая, инфантильная, не знающая жизни дочь без неё? Куда она подастся, чего добьётся, кого встретит, во что в конце концов вырастет? Разве что впутает себя в ещё бóльшие беды и неприятности и погрязнет с головой в проблемах, вытаскивать её из которых будет вынуждена, естественно, её семья! То ли дело мудрые мамины напутствия и советы, быть благодарной за которые она за все эти годы так и не научилась!       Раз за разом наблюдая растущее, как на дрожжах, напряжение, неприязнь и ухудшение и так непростых, отнюдь не самых родственных отношений, Энид знала, что её жёсткая, упёртая, видящая и признающая одну лишь свою точку зрения мать никогда не станет другой. Не сможет понять её, не сможет принять, не сможет полюбить, не сможет уважить и признать одну-единственную простую истину о том, что, когда мнения двух людей в чём-то не сходятся, – это более чем нормально.       Просто потому, что женщине по имени Эстер Синклер всегда было всё равно, что думает, чувствует и тем более о чём мечтает её дочь.       По факту ей было глубоко плевать даже на то, что её дочь вообще живой человек.       – Энид, я задала вопрос.       – Никому, мам.       – Вот именно. Никому. Потому что в Неверморе нет твоих людей, Энид. Все эти сирены, кровососы и горгоны с провидицами вроде твоей малоадекватной соседки по комнате – неподобающее истинному оборотню общество! Что из себя представляют эти люди, чему они могут тебя научить, что показать, кроме клыков да змей на голове? Сборище изгоев – и только!       Ну разумеется, а постояльцы колледжа отсталых, ограниченных умом и физиологией ликантропов имени Франсуа Лу, однажды пожалевшего бедных детишек и открывшего для них специальный приют в Париже, определённо станут куда лучшим и достойным её компании обществом!       Боже, неужели она правда сейчас сидит здесь и выслушивает всё это?       – Когда-нибудь ты вспомнишь этот наш разговор, детка, и скажешь мне за него спасибо, – не обращая никакого внимания на всхлипывания на том конце линии, как ни в чём не бывало продолжала увещевать Эстер. – Я ведь сразу сказала, что Невермор не принесёт тебе ничего, кроме разочарования. И не только тебе! А теперь посмотри, сколько времени мы упустили! Нет, это больше не обсуждается. Я сегодня же переговорю с директрисой Уимс! Она умная женщина, и я уверена, она всё поймет.       Уж в этом-то Энид даже не сомневалась, поскольку прекрасно знала, что директрисе Уимс тоже всё равно. Эта видная, хитроумная, проницательная, имеющая свою чёткую систему ценностей и убеждений женщина дорожила академией Невермор едва ли не больше, чем собственной жизнью, и уж, конечно, без одной-единственной студентки крыша и стены горячо любимого ею заведения никоим образом не могли рухнуть.       Подумаешь: одной больше, одной меньше. На смену Синклер зачислятся ещё десятки других парий, и гордая честолюбивая мисс Уимс, пряча щедрые денежные подношения в нижний ящик своего стола, уже спустя месяц едва ли вспомнит о скромной светловолосой девочке из Сан-Франциско, что честно успела привыкнуть, освоиться и полюбить её академию всей душой.       – Вот увидишь, в колледже Лу ты будешь своей среди своих, будешь среди настоящих оборотней и станешь наконец той, кем и должна быть! Станешь достойной частью нашей стаи! Станешь той, кем я, во имя Святого Вервольфа, смогу гордиться!       Вот она, самая главная цель и смысл всей жизни. Чтобы мама гордилась. А пожелания, чувства и мысли самой Энид по поводу всего этого – не в счёт.       В самом деле, чего они стоят? Мама ведь всегда лучше знает.       Вытерев слёзы, Энид проглотила ком в горле и, не в силах больше спорить и продолжать этот бессмысленный тщетный односторонний диалог, диким зверем терзающий стонущее, слабеющее с каждой минутой сердце, с трудом вымолвила:       – Да, мам. Я согласна. Пусть будет так.       – Вот и чу́дно, – в голосе старшей Синклер зазвенели удовлетворённо-радостные нотки. – Наконец-то хоть одно правильное решение! Уверена, директриса Уимс не будет против твоего досрочного отбытия. Оценки тебе и так проставят. Хотя не думаю, что тебе особо есть чем похвастать, не так ли, моя глупышка? К завтрашнему вечеру я всё решу с перелётом, а ты пока заканчивай со своими делами и пакуй чемодан. Целую, моя дорогая.       Связь пикнула и отключилась.       Вот и всё. Просто, коротко и ясно. Энид уходит из Невермора и переводится в другой колледж за тридевять земель в Париже. Не в силах до конца осознать и поверить в принятый и озвученный Эстер беспрекословный вердикт, Энид снова и снова спрашивала себя о том, зачем с ним согласилась. Что это: финальная планка отчаяния, тотальное бессилие, злость, а может, банальный страх гнева и ещё большего непринятия такой родной, но абсолютно чужой и далёкой ей по духу матери?       Всё, что девочка знала и чувствовала наверняка, так это то, что ненавидеть саму себя она с этой самой минуты стала ещё больше.       За то, что она не такая, какая должна быть.       За то, что она – сплошное разочарование.       За то, что она – изгой и белая ворона даже в собственной стае.       За то, что вместо благодарности и признательности родной маме, знающей, как для неё лучше, она упрямится, не верит ей и хочет следовать зову сердца и делать собственный выбор (да как она смеет?!).       За то, что каждый Божий день всё яснее и чётче давал ей понять, что она никому не нужна – ни здесь, ни дома, ни где-либо вообще.       За свою слабость, уступчивость, бесхребетность, трусость, пустоту внутри и неспособность отстоять ни единого своего слова или поступка.       Да хотя бы просто за то, что не бросила трубку, дабы закончить этот пустой, эгоистичный, властный, унижающий её права и элементарное человеческое достоинство разговор!       Дрожа от волнения, горечи и готовых вот-вот вновь прорваться наружу слёз, девушка потрясла головой и взглянула на сидящую на противоположной стороне спальни невысокую темноволосую девушку с двумя косичками. Находящаяся с ней всё это время в комнате Уэнсдей Аддамс, неизменно хмурая и сосредоточенная, увлечённо щёлкала клавишами старинной пишущей машинки, ваяя очередную главу своего романа, и Энид вдруг неистово захотелось подойти и крепко обнять её. Обнять единственного, худо-бедно близкого ей здесь человека, с которым она делила общую спальню и класс вот уже третий месяц подряд и который, несмотря на не меньшее, чем у других, равнодушие, смог занять особое и сокровенное место в её жаждущем тепла и понимания сердце.       Синклер сомневалась, что брюнетка слышала её разговор, а если и слышала, то, естественно, не придала ему никакого значения. Сколько могла помнить Энид, Аддамс-младшую всегда сильно раздражало присутствие докучливой неугомонной блондинки, любящей яркие краски, громкую попсовую музыку и радостные эмодзи в чатах, а потому она с болезненным содроганием была почти уверена, что та обрадуется её уходу, как никто.       И всё же краешком пустой, заброшенной, израненной в кровь души девушке очень хотелось уповать на чудо.       – Уэнсдей, – негромко позвала она.       – Что? – бесцветным тоном отозвалась брюнетка, не отрывая глаз от почти полностью занятого текстом листа бумаги. Энид знала, что Аддамс ненавидела, когда она отвлекала её от творчества своей музыкой или болтовнёй, но чувствовала себя слишком плохо, подавленно и одиноко, чтобы сидеть в полной изоляции и тишине и дальше.       – Меня переводят в другую академию.       – Мм.       И это всё, что она могла ей сказать. Единственный человек, на чью поддержку и помощь Энид ещё могла хоть как-то рассчитывать в этот трудный, важный, поистине переломный в её жизни момент.       Просто «Мм». Даже не целое слово.       И после этого она ещё сомневалась, стоит ли ей отсюда переезжать? Переезжать от тех, кому не было ни одной сраной капли до неё дела, в том числе от девушки, находящейся к ней столько времени ближе всех?.. Что даже не удосуживается ни на одну минуту оторваться от своих грёбаных архиважных дел, чтобы тупо поговорить, выслушать её, подержать наконец, мать её, за руку и сказать: «Эй, не волнуйся, всё обязательно наладится»?!..       Как это, оказывается, сложно.       «В Неверморе нет твоих людей, Энид, – издевательским доказательством зазвенела в мозгу едкая реплика Эстер. – Все эти сирены, кровососы и горгоны с провидицами вроде твоей малоадекватной соседки по комнате – неподобающее истинному оборотню общество!»       Да, особенно когда эта вышеупомянутая малоадекватная соседка по комнате по совместительству, к несчастью, являлась ещё и девушкой, которую она долго, мучительно, безответно и втайне любит.       Совсем гиблое дело.       – И ты… совсем об этом не жалеешь? – Энид понимала, что подобный вопрос для замкнутой, нелюдимой, не терпящей никаких сантиментов и давлений на жалость Уэнсдей был недопустим, но просто не могла себя остановить и до конца поверить в то, что живущей с ней бок и бок и должной взаимно привыкнуть к ней хоть чуть-чуть соседке действительно настолько плевать.       Аддамс передёрнула плечами в каком-то неопределённом жесте беспечности и незнания.       – Мне всё равно, Энид. Я думаю, тебе и твоим родителям виднее, где тебе лучше жить и учиться. Но одной в комнате однозначно будет спокойнее и тише.       Вставив в пюпитр чистый бумажный лист, Уэнсдей невозмутимо продолжила барабанить по клавишам, шевеля губами в такт печатаемым словам, и Энид обречённо поняла, что это были последние слова, которые она сказала своей соседке по комнате перед финальным «Прощай» уже через пару дней.       Сглотнув, светловолосая девушка покинула спальню и не возвращалась до поздней ночи.       Чтобы больше никому не мешать.

***

      Следующие три дня прошли без особых новостей и событий. Энид паковала вещи, заканчивала учебные дела, расписывалась в ворохе итоговых документов на отчисление и выезд в другую страну и принимала лживые слова сожаления и поддержки от преподавателей и студентов. Слушать их было всё равно приятно, хоть и трудно смотреть в почти одинаковые глаза и лица, не выражавшие никаких эмоций. Им было всё равно, и девушка не могла винить окружавших её людей за то, чего у них не было. В частности, за чувства, которых они не испытывали. Директриса Уимс с неизменной, надёжно приклеенной за годы университетского командования улыбкой вещала о большом и светлом будущем, непременно ожидающем девушку на новом месте (как если бы наивно не ведала после разговора со старшей Синклер о том, что Энид переводят в специализированную школу для отсталых и проблемных оборотней – то ещё будущее!). Аякс стыдливо прятал глаза и обещал писать, хотя Энид прекрасно знала, что ему будет не до этого: бурно развивающийся роман с новой девочкой увлёк и поглотил влюблённого парня с головой – совсем не так, как было когда-то с ней, полной слепой юношеской надежды и веры во взаимность и хотя бы недолгое совместное будущее. Йоко с Дивиной слали горы обнимашек и плачущих смайликов в чат, и Энид втайне рыдала вместе с ними, хотя и честно старалась радоваться за общее счастье двух подруг, с недавнего времени ставших парой. Уэнсдей… Энид не нуждалась в её словах, поскольку своё отношение по поводу отъезда напарницы в другую школу суровая неприкасаемая брюнетка чётко и ясно высказала ей ещё в первый день, и девушка понимала, что больше Аддамс не скажет ей ни слова.       Глупо было на что-то надеяться. Всё было предельно понятно и так. Каждый был занят своими делами, заботами и личной жизнью, в которой для девушки по имени Энид Синклер не оставалось даже крохотного местечка.       Мама позвонила в субботу и сказала, что самолёт из Берлингтона вылетает в понедельник в два часа дня, а потому у Энид было достаточно времени, чтобы спокойно собраться и доехать до аэропорта. Билеты были присланы по электронной почте, заказ такси сделан на десять утра, вещи спущены в прихожую, и она, окинув печальным взором чистое убранное жилое помещение, подобрала ручной чемоданчик и рано утром в понедельник покинула любимую комнату на третьем этаже Офелия-холл.       Покинула её навсегда.       Лежащая на своей половине спальни и притворяющаяся спящей Уэнсдей Аддамс медленно повернулась на тихий щелчок закрывшейся двери. Почему Энид ушла так рано? Машина ведь должна быть подана ещё только через три часа. Как бы ни было это странно, всю минувшую ночь брюнетка не сомкнула глаз, прислушиваясь к доносящейся с противоположной стороны комнаты возне и без труда улавливая взаимную бессонницу соседки. Теперь-то Уэнсдей точно не будет никто мешать работать по вечерам в полной тишине и покое, не будет злить и досаждать по утрам глупой попсовой музыкой, пением, болтовнёй и беспрестанным хихиканьем над тайными переписками в ванильных девчачьих чатах.       Богатый контрастный живой мир с обилием звуков и ярких красок безвозвратно угас, но только вместо ожидаемого облегчения и спокойствия осознание этого приносило лишь необъяснимую горечь, тоску, сожаление и чудовищное, невыносимое, убивающее каждую нервную клетку чувство вины.       Патологично жаждущая остаться в полном одиночестве Уэнсдей Аддамс на удивление не ощущала в себе ни капли радости и восторга по факту исполнения своего желания. Тяжёлое гнетущее чувство осело в глубине груди, мешая дышать, двигаться, говорить и наслаждаться долгожданной свободой… вот только свободой ли и, собственно, от чего? Тряхнув головой и разгоняя клубящиеся в голове чёрные тучи мыслей, девушка приподнялась на подушках и оглядела унылую, серую, блёклую и такую безжизненную теперь соседскую половину спальни. Ранее уютный, светлый, жилой, утопающий в мягких игрушках, постерах и флажках угол темнел холодной невзрачной стеной с призрачными очертаниями погруженных в сонное рассветное марево и незанятых ничем предметов мебели; небольшая односпальная койка была идеально заправлена и пуста; в пропитанном совсем недавно чужим парфюмом и лосьоном для тела воздухе не осталось даже намёка на пребывание в нём другого человека.       Ни одной игрушки, ни одной вещи, ни одного журнала, ни-че-го.       Пугающим и зловещим образом всё выглядело так, словно все эти месяцы рядом с Уэнсдей Аддамс вообще никто не жил.       Всё выглядело так, словно Энид Синклер была лишь призраком, упокоившимся и покинувшим наконец любимое родовое поместье во благо живущих и здравствующих в нём родственников. Вымыслом, фантомом, порождением её нездорового воспалённого воображения, вернувшегося внезапно из астрального забытья в скупую болезненную реальность.       Реальность, в которой у Уэнсдей Аддамс не останется ничего, кроме воспоминаний.       Ничего и, главное, никого.       Разве не этого она хотела?       Заметив в дальнем углу большой чёрный пластиковый мешок, брюнетка поднялась и подошла к нему. Мешок был туго затянут, очевидно, планируемый к отправлению на помойку, и она с трудом смогла развязать крепкий узел. Увесистый, плотный, набитый под завязку, он опрокинулся, вываливая под ноги девушки личные вещи и игрушки Энид. Мягкие, пластиковые, деревянные и даже бумажные – оригами, – теперь смятые в небрежные бесформенные комки и оставленные доживать свой короткий век на свалке. Ничего не взяла с собой. Среди массы когда-то важных и значимых девичьих пожитков она не обнаружила только старого потрёпанного плюшевого зайца – любимую с детства игрушку, с которой Энид всегда спала. Всё остальное было здесь, вплоть до электронных наручных смарт-часов и неснимаемого до сего дня кулона с символом академии Невермор.       Вещь неслышно приблизился к бесхозной куче и с тоской тронул лежащего в ней пушистого мягкого кролика. Несмотря на то, что пальцевидный друг не имел лица, Уэнсдей на сто процентов была уверена, что он плачет. Дружелюбный и верный Вещь единственный был в добрых и искренних отношениях с Энид с самого первого дня их с Уэнсдей прибытия в Невермор, отваживаясь заступаться за блондинку даже перед своей строгой хозяйкой.       Теперь заступаться ему будет не за кого.       Роясь в вещах, она заметила блеснувшую стеклом рамку с фото. Сердце кольнуло, будто пронзённое острым шипом, когда она, взяв в руки снимок, мгновенно узнала его. Единственное их с Энид совместное фото, сделанное на фоне больших зелёных хищных растений в оранжерее мисс Торнхилл. Уэнсдей помнила, как блондинка резво прижала её к себе и быстро сделала забавное селфи, прекрасно зная, что согласия на подобное действие Аддамс никогда ей не даст. Впоследствии фотография была напечатана, помещена в красивую рамку и не покидала рабочий стол девушки ни на один день, став одним из самых ценных и памятных предметов в её углу.       И вот теперь она здесь.       Бесхозная, ненужная, не стоящая ничего вещица, наряду с другими оставленная в прошлой жизни, где её покинутой и забытой всеми владелице абсолютно точно не было места.       В памяти тотчас всплыл недавний ненастный вечер, сухо беседующая с матерью Энид, тщетно пытающаяся вставить хоть слово в разговор, а потом её робкое сообщение о том, что её переводят в другую школу. Уэнсдей смутно помнила, как, слишком занятая и увлечённая активным творчеством, вякнула в ответ что-то вроде: «Мне всё равно, тебе виднее» и ещё глубже погрузилась в книгопечатание, напрочь забыв и упустив из поля зрения девшуюся впоследствии куда-то из комнаты соседку.       «Мне всё равно».       Вероятно, совсем не тот ответ, который требовался в тот момент нуждающейся, как никогда, в поддержке и хоть капле сочувствия Энид. Не говоря уже о какой бы то ни было руке помощи гибнущей под свирепым родительским напором подруге. Уэнсдей вела себя так, как если бы не знала, насколько сложными и болезненными были её отношения с вечно недовольной, требовательной, токсичной, брюзжащей, как выжившая из ума старуха, матерью; каким стрессом и болью оборачивался для сломленной, пребывающей почти в постоянной депрессии девочки абсолютно каждый их диалог, после которого Энид могла приходить в себя целыми днями. Нелюдимая интровертная Уэнсдей Аддамс всегда была поглощена лишь собой и своими делами, а посягательство на вечерний творческий час подавно воспринимала как личное оскорбление и святотатство.       Естественно, это ведь было куда важнее чужой, решающейся здесь и сейчас судьбы.       А ведь случись что у самой неё, Энид была бы первой (и единственной) в очереди на честный разговор с оказанием поддержки и моральной помощи. Хоть недоверчивая, замкнутая, не приемлющая никого рядом брюнетка никогда бы её об этом не попросила.       Конечно, ведь настоящих друзей не нужно просить – они всё видят, чувствуют и помогают сами.       Уэнсдей Аддамс не помогла, даже когда Энид Синклер фактически её об этом просила.       Брошенный в общую помойную кучу фотоснимок ничуть не удивил её, поскольку девушка находила его оставление здесь абсолютно заслуженным и честным.       По факту его смело можно было бы бросить в её собственную мусорную корзину.       Аккуратно сложив чужие игрушки обратно в мешок, она забрала фотографию и ещё пару мелочей и вернулась на свою половину спальни. Хмурое тёмное утреннее небо так и не прояснилось, но её не покидало стойкое ощущение того, что полноценный рассвет больше не настанет.

***

      Беспросветно мрачное небесное полотно озарила яркая вспышка, и где-то вдалеке раздались глухие ворчливые раскаты грома. Казалась, сама погода нехотя прощалась сегодня с покидающей стены Невермора и Джерико ученицей, выплёскивая в знак сожаления и грусти всё больше холодной влаги на сырую голую промозглую землю. Стоя под широким козырьком крыльца, Энид ещё раз тепло обнялась напоследок с директрисой Уимс, парой учителей и несколькими знакомыми студентами. Видеть их было бесконечно приятно и дорого, хоть девушка всеми силами и старалась не показывать обиды и огорчения от того, что проводить её вышло так мало людей, среди которых ожидаемо не оказалось самого главного человека.       – Всего доброго, мисс Синклер, – дипломатичная светловолосая глава академии для парий в безупречном деловом бежевом пальто была неизменно вежлива и учтива. – Мы будем по вам скучать.       – Благодарю, директриса Уимс. Я по вам тоже.       Раскрыв зонт, девушка спустилась по ступенькам и быстрым шагом достигла ожидающего её такси. Чемоданы уже были погружены, ручная кладь ожидала в салоне, и она задержалась возле автомобиля, в последний раз глядя на высокие, солидные, возвышающиеся над ней стены и башни старинного городского училища.       Ну вот и всё. Почти два с половиной года пролетели, как один день. Она знала, что будет безумно скучать, вновь и вновь отворяя двери здешних аудиторий и бегая по длинным родным коридорам в своих снах, и всё же постаралась пока не думать об этом, дабы не вызывать ещё больше разрывающей на части боли и щиплющей солью глаза жидкости. Её ждало время перемен, и кто знает: возможно, на новом месте в парижском колледже для отстающих вервольфов всё сложится не так уж и плохо.       Вздохнув, Энид подавила готовые прорваться наружу слёзы и села в машину. Чёрный Ауди медленно двинулся от здания академии по узкой гравийной дорожке по направлению к въездным кованым воротам, оставляя готичные стены и ещё недавно радостно кипящую в них жизнь позади. Откинувшись на спинку сиденья, девушка закрыла глаза и постаралась расслабиться. Впереди предстояла долгая дорога, обустройство на новом месте, новые знакомые и, как ей честно хотелось верить, друзья. Холодный дождь барабанил по крыше и стёклам, словно бы утешая и шепча: «Не переживай» – такие простые и нужные, только от живого, но, увы, несуществующего человека слова. Погруженной в свои мысли, на мгновение ей показалось, как кто-то прокричал сквозь гулкий стук капель в пустоту её имя – так тихо-тихо, почти неслышно.       Энид.       Иногда это имя казалось ей самым глупым и бессмысленным набором букв. Вероятно, потому, что никто и никогда не произносил его с искренней любовью.       «Энид!».       Энид глубоко вдохнула и открыла глаза.       Крик повторился. Уже чётче, ближе, настойчивее, будто кто-то насильно пытался прорваться к ней сквозь плотную пелену тяжких мыслей и непроницаемую завесу дождя.       – Энид! Энид, подожди!       Крик слышался почти рядом. Обернувшись, девушка в неверии различила в залитом водой заднем стекле маленькую нечёткую фигурку, одетую во всё чёрное, бегущую со всех ног прямо под проливным дождём вслед за её машиной.       Не может быть. Это, что…       Почему она не на лекциях?       – Остановитесь, пожалуйста! – попросила она водителя.       Он притормозил, и Энид раскрыла заднюю пассажирскую дверь. Неужели она что-то забыла? Ошеломлённая девушка-оборотень вышла из салона как раз в тот момент, когда Уэнсдей Аддамс больно врезалась в неё всем своим телом, обхватывая не понимающую ничего блондинку и сжимая её в крепких, стальных, почти медвежьих объятиях.       – Энид!.. Пожалуйста... Пожалуйста!.. Не уезжай!!!       Запханная от быстрого бега, мокрая насквозь, дрожащая, замёрзшая и кажущаяся почти безумной Уэнсдей вцепилась в неё мертвой хваткой, принимаясь осыпать горячими, неловкими, несдержанными поцелуями её взаимно мокнущее под дождём лицо.       – Прости меня, Энид! – едва ли не в беспамятстве повторяла Аддамс, и девушке вдруг показалось, что помимо дождя по щекам бывшей соседки по комнате течёт ещё что-то. – Прости за то, что вела себя так с тобой! Прости за то, что не поддержала, не услышала, не поучаствовала, не помогла! За то, что всегда думала лишь о себе одной! За то, что позволила тебе уехать! Прости меня за всё!..       – Уэнсдей… стой… подожди минуту, – не в силах увернуться от сыплющихся на неё обильнее дождя настойчивых, полных вины и страсти поцелуев пробормотала блондинка. – Ты же знаешь, что всё уже решено… Моя мама и вообще… меня ждут в другом колледже. Ну а здесь… я никому не нужна здесь, Уэнсдей. У всех своя жизнь и…       – Ты нужна, Энид!!! Ты очень нужна… бесконечно нужна! Мне... – чужие бледные ледяные пальцы схватили ладони девушки и тотчас прижали их к дрожащим, почти столь же бледным и бескровным губам. – Прости, что никогда не говорила и не показывала тебе этого раньше! Я не знала… не представляла… что так люблю… что нуждаюсь и… я не понимала вообще, что происходит, пока не осталась в нашей комнате абсолютно одна! Пока, – Аддамс всхлипнула, собираясь с духом и очень стараясь, чтобы её голос не дрожал. Но он дрожал, и настолько сильно, что Энид едва могла разобрать, чтó она говорит, – пока не нашла твой мешок с игрушками и тем фото… единственным нашим с тобой фото в оранжерее, помнишь? Я не знаю, что случилось… мой мир, он… просто рухнул, Энид… Я не знаю, как быть и жить дальше, понимаешь? Я не знаю, что происходит! Но понимаю наверняка лишь то, что, если ты уедешь, мне тоже больше нечего будет делать в этих стенах!       Она тяжело сглотнула и зажмурилась, прогоняя из глаз излишки солёной влаги.       – Они не нужны мне… если в них не будет тебя.       Энид слушала и не могла поверить своим ушам. Перед глазами вдруг беспорядочным калейдоскопом пронеслась вся её жизнь – от рождения, взросления, юности, проблем и недопониманий в семье до счастливого зачисления в Невермор, студенческой жизни и самого первого поцелуя с парнем, с которым, увы, у них так ничего и не сложилось… и этот самый волшебный, внезапный, судьбоносный текущий момент, переворачивающий с ног на голову и решающий абсолютно всё… Уэнсдей Аддамс – самая вредная, упрямая, нелюдимая, грозная, не нуждающаяся ни в ком личность и в то же время самый близкий, родной и дорогой ей здесь человек – бросила всё и побежала, не боясь намокнуть, простудиться и заболеть, сквозь холодный осенний ливень без зонта по улице, чтобы… сказать ей всё это? Чтобы признаться в том, что она нужна и важна ей, остановить роковой отъезд и попросить… остаться?       Может ли это быть правдой?       Аддамс вновь всхлипнула и, наскоро вытерев рукой мокрые щёки, уже чуть спокойнее сказала:       – Ты вправе не верить мне, Энид, и продолжить дальше свой путь в новую жизнь и будущее… к новым людям, которые действительно будут тебя любить и ценить. Я не очень похожа на ту, кому есть до кого-то дело. Я не лучший человек, а друг – ещё хуже. Я всегда думала, что одиночество спасёт меня, поможет стать лучше, сильнее, а оно… меня уничтожило. И я лишь просто хотела, чтобы… чтобы ты… – обильные слёзы вновь застлали глаза, и она выругалась, ненавидя себя за слабость, поганый характер и за то, что, вся такая гордая и неприступная, впервые в жизни не может нормально говорить и по-взрослому вести себя рядом с девушкой, ближе которой у неё никого нет. Слова вырывались сдавленными рваными хрипами, как у немой, спазмированное слезами и горем горло сузилось до диаметра булавочной иглы, жгло, горело и ныло, но она, превозмогая слабость и дикий страх, тщетно пыталась продолжить: – чтобы ты… и я… чтобы мы… как-то…       Не дожидаясь дальнейших объяснений, Энид Синклер порывисто обняла и прижала хрупкое, рыдающее, трясущееся, как в лихорадке, и промокшее насквозь тело в чёрных одеждах к себе. Ей не нужно было быть обладательницей сверхспособностей, чтобы убедиться, насколько честно и искренне стоящая рядом девушка говорила сейчас всё это. Не нужно было слышать множество слов, объяснений, извинений, согласий, реплик. Не нужно было ещё чего-либо ждать.       Ей достаточно было взглянуть в этот момент в смотрящие на неё глаза и понять, что этим глазам – самым любимым, важным и нужным во всем мире – вовсе не всё равно.       Понять, что отныне у них всё будет по-другому.       Что она наконец обрела себя и хочет быть именно и только такой, какая она есть на самом деле.       Что теперь она вольна делать собственный выбор без единого страха или сомнения.       Что женщина по имени Эстер Синклер и кто бы то ни было ещё больше нигде, никогда и ни за что не будут над ней властны.       …Понять, что время перемен и новая жизнь действительно настали. Но только не там, в Париже, по чьему-то жестокому насильственному велению, среди сотен тысяч чужих и ни разу не нужных ей людей. А здесь, в Джерико, всё в той же любимой привычной городской академии Невермор, рядом с той, что уже никуда и никогда её от себя не отпустит.       …а она – её.       – Энид, ты…       – Ради тебя я вернулась бы даже с самой Луны, Уэнсдей Аддамс, – с улыбкой сквозь дождь и слёзы прошептала девушка-оборотень, роняя робкие невесомые поцелуи на бледные холодные девичьи щеки. Промозглый дождь продолжал стучать по худым вздрагивающим женским плечам с утроенной силой, но слишком счастливая, влюблённая, окрылённая, забывшая обо всех преградах и сложностях белокурая девочка едва ли замечала его. В её душе впервые за долгое время блеснул луч солнца вместе с непоколебимой надеждой, верой и услышанным долгожданным заветным «мы».       Вместе с осознанием того, где́ и с кем на самом деле было её истинное место.       Крепко слетаясь обеими руками с ладонями стоящей напротив девушки и перехватывая понимающий взгляд шофёра в салоне такси, Энид Синклер кивнула ему в знак отбоя и обнадёживающе спросила у хмурой, не сводящей с неё глаз и до боли сжимающей в страхе отпустить её пальцы брюнетки:       – А сейчас я бы с удовольствием выпила с тобой чая, переоделась во что-то сухое и попыталась успеть на урок ботаники. Что скажешь?