Дочка Героя стала злодеем

Мы собрали снаряжение, не слишком очевидное, но эффективное — темную, непромокаемую одежду, маски, перчатки, оружие ближнего боя (на этот раз Ноа выбрал пару изогнутых клинков, а я свои перья, закаленные до состояния хирургической стали). Рация, глушилки сигнала, карта местности с нанесенными точками возможных камер и патрулей. План был прост: бесшумное проникновение, разведка, а затем — быстрая и жесткая зачистка. Нам нельзя было допустить, чтобы кто-то успел поднять тревогу. Это была стандартная процедура, отточенная до автоматизма за недели совместной работы. Фабрика встретила нас гнетущей тишиной, прерываемой лишь скрипом ржавых металлических листов на ветру и капаньем воды где-то в темноте. Воздух пах плесенью, пылью и... свежей краской? Странно. Этот несочетаемый запах заставил меня насторожиться - заброшенные объекты так не пахнут. Мы двигались синхронно, как единый механизм, используя тени и груды хлама как укрытие. Ноа шел впереди, его фиолетовые глаза, казалось, светились в полумраке, улавливая малейшее движение. Внезапно он замер, подняв руку. Я тут же остановилась, затаив дыхание. Из-за угла послышались приглушенные голоса и шаги. Двое. Охранники.       — ...говорю, здесь чисто. Кому нужна эта развалина? — ворчал один.       — Приказ есть приказ. Особенно после того, как вчера две точки накрыли. Шеф нервничает, — отвечал второй. Идеальный момент. Мы обменялись взглядом. Ноа показал пальцами: «Я — левый, ты — правый». Я кивнула. Наше взаимопонимание давно переросло необходимость в словах. Они появились в поле зрения, неся фонарики. В следующий миг Ноа, как призрак, возник позади левого, беззвучно обхватив его голову и резко повернув. Треск был едва слышен. Пока первый телохранитель падал, мое перо уже нашло сонную артерию второго. Он захрипел, попытался схватиться за шею, но ноги подкосились. Я поймала его, тихо опуская на пол. Без лишних движений, без эмоций - чистая механика нейтрализации.       — Чисто, — прошептал Ноа, обыскивая карманы. — Рации. Карта-пропуск. База точно здесь. Глубже. Мы двинулись дальше, оставив тела в тени. Спустившись по лестнице в подвальный уровень, мы обнаружили совсем другую картину. За массивной дверью с электронным замком (который Ноа взломал за тридцать секунд) открылось современное, хорошо освещенное помещение. Стенды с оружием, ряды мониторов, на которых мигали данные, и несколько человек в лабораторных халатах, сосредоточенно работавших за компьютерами.       —Лаборатория, — беззвучно проговорила я губами. Ноа ухмыльнулся. Это было больше, чем мы рассчитывали. Не просто убежище, а научный узел. Мгновенно перестроившись, мы скорректировали тактику. План изменился. Зачистка превращалась в спецоперацию: сначала нейтрализовать всех, кто мог уничтожить данные, затем захватить серверы. Мы вошли, как вихрь. Ноа бросился к охранникам у входа, его клинки сверкнули в свете неоновых ламп. Я метнула два пера в руки техников, тянувшихся к тревожным кнопкам. Их крики боли смешались с треском ломающейся техники, когда Ноа обрушил один из серверных стоек на группу пытавшихся оказать сопротивление. Хаос длился недолго. Наша слаженность и абсолютное отсутствие сомнений сделали свое дело. Через пять минут в помещении стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием уцелевшего оборудования и стонами раненых. Никто не погиб, мы действовали точечно, выводя из строя, но не убивая, хотя желание было, но данные были важнее.       — Привязывай их, я займусь серверами, — скомандовала я, подходя к главному терминалу. Ноа кивнул, доставая стяжки. Работа за клавиатурой успокаивала. Я быстро обошла пароли (спасибо моим «урокам» по взлому систем) и начала скачивать информацию на защищенный накопитель. Потоки данных текли по экрану: чертежи, формулы, финансовые отчеты, списки контактов. Это была золотая жила.       — Цу, смотри, — позвал Ноа, держа в руках планшет с открытой перепиской. — Они не просто разрабатывали оружие. Они готовили теракт. На стадионе. Через три дня. Ледяная волна прокатилась по спине. Мы пришли вовремя. Слишком вовремя? Мысль мелькнула тревожная и быстрая, как мое перо. Именно эта нарочитая «удачливость» заставила меня насторожиться.       — Это ловушка, — тихо сказала я, отрываясь от монитора. — Слишком просто. Слишком важная информация лежит на поверхности. Ноа замер, его взгляд обострился. В тот же миг на всех экранах лаборатории вспыхнуло алое предупреждение:

«АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ФЕНИКС». УНИЧТОЖЕНИЕ ЧЕРЕЗ 60 СЕКУНД».

Раздался металлический лязг. Стальные щиты с грохотом опустились на все выходы. Из вентиляционных решеток повалил густой, удушливый газ.       — Блестяще, — сквозь зубы процедил Ноа, натягивая на лицо маску и бросая вторую мне. — Они нас просто заманили и хотят похоронить заживо вместе со своими секретами. Адреналин ударил в виски, но не страхом, а дикой, ликующей яростью. Они думали, что мы мыши? Они ошиблись. Мы были хищниками, попавшими в капкан. А лучшая часть охоты - это когда добыча думает, что она охотник.       — Секунды, Ноа! — крикнула я, подбегая к главному серверу и выдергивая накопитель. — Взрывчатка заложена в несущих колоннах! Взрыв направленный, внутрь!       — Значит, нужно быть не внутри, — он уже мчался к дальней стене, где виднелись схемы вентиляции. — Помнишь чертежи? Загрузочная шахта! Она должна вести наверх! Газ заполнял помещение, съедая видимость. Мы нырнули в узкий технический лаз, карабкаясь по скобам в стене. Над нами, наверху, была свобода. Под нами — обратный отсчет, тикающий в такт нашему бешено колотящемуся сердцу.

«...10... 9... 8...»

Мы вылезли на крышу фабрики, врываясь в холодный ночной воздух.

«...3... 2... 1.»

Мир под нашими ногами содрогнулся. Глухой, сдавленный удар, больше похожий на тяжелый вздох исполина, чем на взрыв. Крыша прогнулась, из всех щелей вырвался сноп искр и дыма. Но она выдержала. Мы стояли на ней, два силуэта на фоне полыхающего снизу зарева, вдыхая воздух, смешанный с гарью и свободой.       — Упс, — флегматично произнес Ноа, отряхивая пыль с куртки. — Кажется, мы снова остались без ужина. Я рассмеялась. Смеялась до слез, до дрожи в коленях. Это было азартно, страшно и безумно весело. Америка бросала нам вызовы, один опаснее другого. И мы принимали их. Каждый раз. Вдали уже слышался вой сирен. Геройский патруль, пожарные. Шоу закончилось. Пора было исчезать.       — Зато с десертом, — ответила я, сжимая в руке теплый накопитель с данными. — И, кажется, мы только что сорвали очень крупную авантюру. Пантера и Лебедь против системы самоуничтожения. Ничего, обычный четверг. Мы спрыгнули с крыши в темный переулок, растворившись в городе, который был полон красот, подводных камней и бесконечных возможностей для таких, как мы. А где-то за океаном, в тишине своей комнаты, Шото Тодороки вновь включил телевизор, пытаясь разглядеть в безупречной улыбке своей птички на экране хоть тень той бури, через которую она только что прошла. Но видел он лишь легкую усталость вокруг глаз, которую никто, кроме него, не заметил бы. И снова холод сковывал его сердце. Он не знал, что мы только что пережили. Не знал, насколько она была жива. И в этом была наша маленькая, горькая тайна.

***

Пыль от взрыва фабрики еще не осела, а данные с захваченного накопителя уже разошлись по защищенным серверам комиссии. Аналитики работали круглосуточно, и вскоре перед нами предстала полная картина. Картина, которая открылась, была чудовищнее, чем мы предполагали. Организация, скрывавшаяся под вывеской «Prometheus Biomed», была не просто террористической ячейкой. Это была высокотехнологичная сеть по торговле людьми, ориентированная на обладателей редких или сильных причуд. «Сырье» похищали, «перерабатывали» в лабораториях (вскрытие прижизненное, изучение пределов, попытки искусственной стимуляции или, наоборот, подавления), а наиболее ценные «экземпляры» продавали на черном рынке коллекционерам, другим организациям или использовали в качестве живого оружия. «Теракт на стадионе» оказался лишь прикрытием для масштабной переброски партии «живого товара». Эти знания жгли изнутри. Особенно меня. Каждая строчка отчета, каждое фото — всё это возвращало меня в прошлое, к тому, с чем я когда-то столкнулась лицом к лицу. Но это давало странную, извращенную власть.       — Они называют их «эфемерами», — сквозь зубы прошипела я, листая фотографии на планшете в нашей временной квартире. Снимки лабораторий, клеток, лиц с пустыми глазами. — Потому что жизнь неугодного им человека - всего лишь мимолетная вспышка. Ничтожна. Ноа молча наблюдал, как я методично ломала карандаш в руке, щепка за щепкой. Он видел это напряжение, этот холодный, нечеловеческий гнев, который во мне кипел.       — План? — спросил он просто, доедая пиццу.       — План? — я подняла на него взгляд, и в золотистых глазах, должно быть, отразилось что-то нездоровое, потому что он замер на секунду. — Мы не просто остановим сделку, Ноа. Мы найдем их главную лабораторию. Туда, где проводят основные «процедуры». И мы устроим им показательный урок. О том, что происходит, когда эфемерное существо решает дать отпор. Моя улыбка в тот момент была леденящей. Я уже представляла себе: стерильные стены, окрашенные в алый, вопли не от боли подопытных, а от ужаса их мучителей. Я хотела не просто спасти. Я хотела наказать. Жестоко, изобретательно, с той самой хирургической точностью, которой они так гордились. Вечером того же дня, когда я наконец выкроила минуту от планирования мести, раздался звонок. На экране — Шото. Сердце екнуло, странной смесью тоски и раздражения. Его назойливая забота иногда душила.       — Кин, — его голос был ровным, но в глубине тона я уловила напряжение.       — Ты в порядке? Новости… они показали взрыв на заброшенной фабрике в твоем районе патрулирования.       — Всё под контролем, Шото, — ответила я, натягивая привычную маску легкой усталости. — Просто рутинная работа. Группа вандалов устроила там подпольную лабораторию по синтезу усилителей причуд. Мы всё ликвидировали. Ложь лилась гладко, как шелк. Я привыкла.       — С тобой был… Пантера? — в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота, которую я ждала и одновременно боялась услышать.       — Блейк? Да, конечно. Он мой напарник. Мы работаем в паре. Наступила пауза. Такая тихая, что я услышала собственное дыхание.       — Он слишком часто касается тебя на кадрах, — вдруг выпалил Шото, и его голос потерял ледяную гладь, в нем заплескалось что-то горячее и колючее. — Смотрит на тебя как… Кин, я не слепой. Внутри что-то ёкнуло от удовольствия. Да, ревность. Живая, настоящая эмоция. Доказательство того, что я ему небезразлична, что даже на расстоянии он принадлежит мне. Но вместе с тем проснулось и раздражение. Он был там, в безопасности, в своем упорядоченном мире, а я здесь, в грязи и крови, и мне приходилось играть в эти игры.       — Шото, — мой голос стал низким, почти шипящим. — Ты знаешь, где я нахожусь? Ты представляешь, с чем мы здесь сталкиваемся каждый день? Это не Япония. Здесь зло не носит карнавальных костюмов и не объявляет о своих планах за неделю. Здесь оно тихое, системное и продает людей по частям. Мне некогда разбираться в твоих… подозрениях. Блейк - профессионал. Он прикрывает мне спину. И иногда его рука на моем плече - это просто жест поддержки перед камерой, часть имиджа. Не более того. Я сказала это резко, намеренно раняще. Хотела оттолкнуть. Чтобы он почувствовал ту пропасть, что легла между нами.       — Я… понимаю, — его голос дрогнул. Но затем зазвучал снова, с новой силой. — Но это не просто жест, Кин. Я вижу. Я вижу, как он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься. Как хищник. Он хочет тебя. И это сводит меня с ума. Я не могу быть там. Я не могу защитить тебя от него. От всего этого. Он почти кричал. Шото. Всегда сдержанный, всегда контролирующий себя Тодороки. В его голосе слышалось отчаяние, и это было восхитительно. Я закрыла глаза, позволив волне его эмоций омыть меня. Это было как наркотик.       — А кто сказал, что мне нужна защита? — прошептала я в трубку, и в моем голосе зазвучала та самая, опасная мелодия, которую я обычно прятала. — Может быть, я и есть тот хищник, которого стоит бояться, Шото? Может быть, Блейк просто чувствует родственную душу? Мы ведь с ним… очень похожи в работе. На другом конце провода повисла мертвая тишина. Я представила его лицо: широко открытые гетерохромные глаза, сжатые губы, легкий иней, ползучий по стене рядом с ним.       — Что… что ты хочешь сказать, Кин? — его вопрос прозвучал обреченно.       — Ничего, дорогой. Ничего, — сладко протянула я. — Просто не переживай так. Я справлюсь. Со всем. И со злодеями, и с… вниманием коллег. Выспись. Тебе завтра на занятия. Я люблю тебя и Мичио. Я положила трубку, не дав ему ответить. Руки дрожали, но не от волнения. От возбуждения. Я раскачивала его, своего ледяного принца, сводила с ума, и это давало невероятное ощущение власти. А где-то в глубине, в самом темном уголке сознания, шевелилась мысль: а что, если это не просто игра? Что если Блейк и правда… но нет. Сейчас не до этого. После этого разговора я с еще большей яростью погрузилась в работу. Следующая неделя прошла в лихорадочной подготовке. Мы выследили «главную лабораторию» Prometheus. Она располагалась под прикрытием частной клиники в богатом пригороде. Ирония судьбы - лечить и калечить в одном здании. Ночь вылазки была назначена на сегодня. Мы проникли внутрь как призраки, обойдя систему безопасности, которую я изучила до мелочей. То, что мы увидели в подземных уровнях, превзошло самые кошмарные ожидания. Стерильные коридоры, пахнущие антисептиком и страхом. Ряды прозрачных капсул, как в научно-фантастическом фильме, но вместо спящих людей - живые, находящиеся в сознании. Их глаза, полные немого ужаса, следили за нами через стекло. Некоторые были искалечены, с явными следами хирургического вмешательства, шрамами от странных приборов. На мониторах рядом пульсировали графики мозговой активности, показатели стресса, мощности причуд. И тишина. Давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением аппаратуры и приглушенными рыданиями из одной из дальних камер. Мое дыхание участилось. Не от страха. От бешенства. Холодного, расчетливого, готового вырваться наружу в самом чудовищном виде. Перья из моих прекрасных крыльев сами норовились вырваться и растерзать тут все во круг .       — Господи, — тихо выдохнул Ноа, и в его обычно беззаботных глазах впервые отразилось настоящее отвращение. — Это ад.       — Это лаборатория, — поправила я голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. — И сейчас мы проведем в ней внеплановую ревизию. Мы двигались быстро, отключая системы жизнеобеспечения капсул (только не для жертв, для их запоров) и выпуская на свободу тех, кто еще мог ходить, давая им краткие инструкции, куда бежать. Но сердцевина комплекса - операционная и комната наблюдения, была еще впереди. Когда мы ворвались в операционную, главный «хирург» как раз заканчивал «извлечение образца ткани» из причуды молодой девушки, прикованной к столу. Он даже не обернулся на шум, уверенный в своей безопасности.       — Сегодняшний образец показывает аномальную активность в теменной доле при искусственной стимуляции страхом, — бормотал он в диктофон. — Предполагаю, что причуда связана с телекинезом мелких объектов, но требует более глубокого… Он не закончил. Моё перо пронзило его ладонь, намертво пригвоздив ее к столу с образцами. Он вскрикнул, наконец обернувшись. Его глаза за стеклами очков расширились от непонимания, а затем ужаса.       — Кто вы? Как вы…       — Ревизоры, — сказала я, медленно приближаясь. Моя тень падала на него, и я видела, как он мелко дрожит. — Нам не понравилось, как вы ведете документацию. И вообще, весь ваш бизнес-план. Ноа в это время освобождал девушку, накидывая на нее халат и уводя в безопасный угол.       — Вы… вы ничего не понимаете! — закричал «хирург». — Это наука! Прогресс! Их причуды — ключ к эволюции человечества!       — Эволюции? — я наклонилась над ним, и моя улыбка, отраженная в его очках, была поистине безумной. — Давайте проведем свой эксперимент. На тему болевого порога и скорости реакции. Гипотеза: когда субъект лишается органов чувств по одному, его крик становится на октаву выше с каждой потерей. Я взяла со стола хирургический скальпель. Он был таким острым, блестящим. Идеальным.       — Нет! Стой! У нас есть договоренности! Нас защищают!       — Их уже нет, — процедил Ноа, подходя с другой стороны. В его руках мерцали клинки. — Ваши охранники сейчас крепко спят. Навсегда. То, что произошло дальше, даже Ноа заставило на мгновение отвести взгляд. Но я не отводила. Я наблюдала. Впитывала каждый звук, каждое изменение в его глазах. Это не была слепая ярость. Это была методичная, почти художественная деконструкция человека, который перестал видеть в других людях людей. Я применяла на практике все те темные фантазии, что лелеяла в тишине. И это было… прекрасно. Освобождающе. Как будто я сбрасывала с себя последние оковы той «хорошей героини», которой пыталась быть, и вновь становилась той шестнадцатилетней Мори Маи - Ночным Вороном. Крики в операционной давно стихли. Повисла густая тишина, пропитанная запахом крови, антисептика и паленой плоти. Я все еще стояла у окна, наблюдая, как синие и красные огни мигалок дробятся в каплях дождя на стекле. Внизу, у служебного входа, герои и полицейские в смятении пытались навести хоть какой-то порядок среди выведенных на свободу истерзанных душ. Но здесь, наверху, в этом храме науки, превращенном в скотобойню, царил сюрреалистичный покой.       — Отчет придется сильно редактировать, — раздался рядом спокойный голос Ноа. Я обернулась. Он опирался о дверной косяк, стирая с клинка последние следы красного тряпицей, сорванной с одного из охранников.       — Да? — я подняла бровь. — А что не так? «Объект был нейтрализован при попытке оказать вооруженное сопротивление». Стандартная формулировка.       — «Нейтрализация» не подразумевает художественной анатомической диссекции, — он кивнул в сторону того, что осталось от главного хирурга. — И уж точно не вот этого. Мой взгляд скользнул по стене, где я, используя смесь из препаратов и… выделений того врача, оставила послание. Крупными, аккуратными буквами: «ЭФЕМЕРНОСТЬ — ОБЩАЯ ЧЕРТА. ВАШ ХОД». Это был не просто акт вандализма. Это была визитная карточка. Тонкая, изящная насмешка над их философией. И предупреждение.       — Пусть знают, с кем имеют дело, — пожала я плечами, возвращаясь к созерцанию дождя. Внутри все еще пело от адреналина и глубокого, животного удовлетворения. Это было так… правильно. Куда правильнее, чем притворяться доброй героиней, раздающей автографы. — Кто-то должен был преподать им урок. На понятном им языке. Ноа молча изучал меня. Не как диковинку, а как сложный пазл, который наконец начинает складываться в пугающую, но совершенную картину.       — Я знал, что у тебя за спиной, — наконец сказал он. — Но такого… не ожидал. Это уровень мести, который прорастает годами. Или профессионализм высшего класса. Я встретилась с его взглядом. В его фиолетовых глазах не было страха. Был интерес. Глубокий, почти алхимический интерес.       — Разве это месть, Ноа? — я мягко улыбнулась. — Это справедливость. Очищение. Я просто… убрала мусор. Тот мусор, который сам решил, что имеет право сортировать людей по полочкам. — Я сделала шаг к нему, опустив голос до конфиденциального шепота. — А насчет профессионализма… Давай скажем так. ВЗО не пал от рук героев потому, что они были слишком громкими, слишком заметными. Он пал, потому что в его собственные ряды впустили призрак. Тихий, терпеливый, идеально подготовленный. И когда призрак решил, что игра закончена… он просто выключил свет. Во всем особняке. Навсегда. Я видела, как в его глазах вспыхивают искры понимания. Он собирал пазл. Ночной Ворон. Легендарный, почти мифический наемник, исчезнувший за несколько лет до падения Лиги Злодеев, после нанесший решающий удар. Никто не знал, кто это был. Никто не связывал это с идеальной героиней комиссии.       — Ох… — медленно выдохнул он, и на его губах появилась та самая хищная, понимающая улыбка. — Значит, истории правдивы. И теперь призрак работает на «светлой» стороне. С какой стати?       — Скучно стало, — ответила я честно, отворачиваясь к окну. — Превосходство без вызова — это просто рутина. А игра в героя… она оказалась самой сложной и увлекательной игрой из всех. Требует постоянного перевоплощения. Но иногда… — я кивнула в сторону комнаты, — очень полезно напоминать себе, кто ты на самом деле. Чтобы не заиграться. Снизу послышались шаги. Наша личная передышка заканчивалась.       — Ладно, — Ноа потянулся, с характерным хрустом в плечах. — Пора играть в спасенных и шокированных героев. Но, Цу… Эта «тьма», как ты ее называешь… Она не пугает. Она… притягивает. Как черная дыра. Просто знай. Я ничего не ответила. Просто улыбнулась, позволяя этой улыбке сказать всё за меня. Когда в комнату наконец ворвалась подмога — уже наши герои и полиция — они застали тишину. И сцену, от которой у многих сдали нервы. Я стояла у окна, вытирая руки чистой салфеткой: На мне не было ни капли крови. Только легкая, безмятежная улыбка. Ноа вернувшийся с офицерами, повернулся ко мне, его лицо было серьезным.       — Цу… Ты…       — Всё под контролем, — перебила я его, все так же глядя в окно. — Данные захвачены, жертвы спасены, угроза ликвидирована. Миссия выполнена. О чем еще говорить? Я встретилась с его взглядом. В его фиолетовых глазах я увидела не осуждение, а… понимание. И что-то еще. Что-то темное и созвучное мне.       — Ни о чем, бейб, — тихо сказал он. — Работа есть работа. Позже, в машине по пути на базу, пока я смотрела на свои безупречно чистые ногти, телефон вибрировал. Сообщение от Шото. Шото: «Ты права. Я не понимаю, через что ты проходишь. Прости за свою ревность. Она мелочна. Просто… пожалуйста, вернись ко мне целой. Хотя бы внешне». Я улыбнулась, глядя на сообщение. Милый, наивный Шото. Он хотел, чтобы я вернулась «целой». Но та часть меня, которую он знал, та «целая» Кин, осталась там, в Японии. То, что возвращалось к нему с каждым днем, проведенным в аду Америки и в обществе Ноа, было чем-то другим. Сущностью, которая нашла в этом аду свой дом, свой вкус и свое особое, сумасшедшее наслаждение. И я сомневалась, что он будет готов принять эту сущность. Когда она наконец явится ему во всей своей леденящей, хищной красоте.

***

На следующий день, как и ожидалось, вернувшись на базу, мы отсидели пятичасовой разбор полетов с руководством. Наши действия были признаны «излишне жесткими, но оправданными в рамках спасения жизней». Мой отчет о «психической нестабильности и склонности к садизму главного объекта, что привело к его самоуничтожению и случайному ранению охраны» приняли, скрипя зубами. Они не верили. Но доказательств обратного не было. Только моя безупречная репутация и леденящая душу картина в операционной, которую списали на «неизвестную мутацию причуды жертвы». Всё это формальности уже не имели значения. В квартире у Блейка царила тишина. Ноа, кажется, наконец уснул. Я же стояла под ледяным душем, смывая с себя невидимую грязь и запах страха, который, казалось, въелся в кожу. Тело гудело приятной усталостью, но ум был ясен, как никогда. На столе, завернутый в геройскую маску, лежал телефон. Он молчал. Ни Шото, ни кто-либо еще. И эта тишина была громче любых криков. Она была пространством, заполненным его недоумением, его страхом, его попытками осмыслить ту тень, что мелькнула в наших последних разговорах. Я не стала писать первой. Вместо этого открыла зашифрованный архив на своем ноутбуке. Не данные Prometheus. Свои. Старые файлы. Фотографии, отчеты, голосовые записи. Эхо жизни. Я прокручивала их, иногда останавливаясь, иногда пропуская. И с каждым кадром, с каждым холодным отчетом о выполненной работе, я чувствовала, как что-то внутри затвердевает. Не раскаяние. Нет. Уверенность. Он хотел, чтобы я вернулась «целой». Но я никогда не была разбита. Я была перестроена. Из убийцы — в охотника за убийцами. Из тени — в свет, который умеет быть столь же беспощадным. И где-то в этом парадоксе заключалась моя настоящая сущность.

***

Видимо, моя "визитная карточка" в лаборатории сработала как сигнал. Телефон все же завибрировал. Не Шото. Незнакомый номер. Я подняла трубку.       — Алло?       — Добрый вечер, Цугнус, — голос в трубке был приятным, бархатным, с легким европейским акцентом. — Или, если позволите, Ночной Ворон. Поздравляю с блестящей работой на Медисон-авеню. Ваше послание на стене… очень поэтично. Кровь в жилах похолодела на долю секунды, но разум тут же оценил ситуацию. Угроза? Нет. Предложение.       — Вы ошиблись номером, — равнодушно ответила я.       — О, вряд ли. Мы давно следим за вашей карьерой. С того самого момента, когда вы устроили кровавый спектакль на улице Такидо несколько лет назад. Это было произведение искусства. И то, что вы делаете сейчас, под прикрытием геройского плаща… еще более впечатляет. Нам интересны люди вашего… калибра и видения.       — «Нам»? — переспросила я, уже представляя себе картину: частный клуб, власть, деньги, теневые игры, перед которыми Prometheus — детский сад.       — Организация, которая ценит эффективность выше морали. И понимает, что настоящая власть — не в грубой силе, а в контроле. Контроле над системами, людьми, информацией. Вы умеете контролировать. И умеете уничтожать то, что контролю не поддается. Это ценный навык. Я медленно выдохнула дым от только что закуренной сигареты.       — И что вы предлагаете? Поменять один плащ на другой? Слишком банально.       — Мы предлагаем партнерство. Информацию. Ресурсы. И полную свободу действий в рамках… общих интересов. Вам надоело притворяться. Мы можем дать вам поле для игры без масок. И вашему напарнику Пантере, — он сделал многозначительную паузу, — кажется, тоже близка эта философия. Я смотрела на дождь за окном. Американская ночь, бесконечная, мокрая и полная возможностей. Это был новый вызов. Куда более опасный и интригующий, чем охота на мелких работорговцев. Игра в кошки-мышки с самой системой.       — Я выслушала, — наконец сказала я. — Пришлите детали на обычный канал. Я подумаю.       — Разумный подход. Ждем с нетерпением. Связь прервалась. Я опустила телефон. В отражении на темном стекле на меня смотрела девушка с золотистыми глазами, в которых плескалась не тоска, не страх, а жадное, ненасытное любопытство хищницы, учуявшей запах новой, грандиозной охоты. А где-то за тысячи километров, Шото Тодороки ворочался в своей постели, мучимый сном, в котором его Кин улыбалась ему той самой, леденяще-прекрасной улыбкой, стоя на фоне огня, а ее руку держала не его ладонь, а чья-то другая, в черной перчатке. Он проснулся с сердцем, бешено колотившимся в груди, и одним отчетливым, неоспоримым чувством: он теряет ее. Не потому, что ее кто-то отнимает. А потому, что она сама ускользает в ту тьму, которую он так отчаянно пытался игнорировать. И он не знал, что страшнее: потерять ее, или последовать за ней в эту бездну, где правила его идеального мира переставали действовать. Его сон оказался пророческим - битва за душу Кин уже началась, и противником был не просто другой мужчина, а сама её тёмная, неутолимая сущность, нашедшая на американской земле и союзника, и вызов.