Недоросль

Москва нервничал. Очень сильно нервничал. Он ходил взад-вперёд по пустынной, серой, полузаброшенной улице, считал разбитые окна, пинал мусор, чтобы хоть немного уйти от мыслей. Когда у него так стучало сердце в последний раз? Он не помнил. Он слишком многое не помнил. «Я могу простить тебе то, что ты собирался меня казнить, могу простить десятилетия несправедливых ненависти и недоверия, но простить то, что ты это всё забыл, я не могу», — Смоленск развернулся и ушёл. Больше на его письма с просьбами о встрече Лёша не отвечал. Сейчас всё хуже, потому что Сашу он всё-таки казнил, а что хуже некуда, так это то, что он ещё и помнит. Петроград не сопротивлялся, когда его вели на помост на главной площади, когда ему связывали руки и ставили его на колени, он только попросил позволить ему видеть в последние секунды жизни. Пуля прошла навылет, лишив Сашу на долгие годы глаза. Москва помнил, что когда нажимал курок у головы своего ученика, друга, любовника, он не чувствовал ничего. Екатеринбург позже сказал, что за годы гражданской войны он привык к тому, что воплощения убивают воплощений, своих друзей и любимых, братьев и сестёр, детей и родителей, но не привык к тому, что это делают с настолько спокойным лицом. «Знаете, это даже для меня перебор». В итоге было решено, что Петрограду будет позволено возродиться, вот только когда Москва смотрел на него, он видел живой труп — дышит, изредка шевелится. Когда ему сказали, что его город переименовали, Саша даже не поднял взгляд. Он словно спал с открытыми глазами. Москве стало интересно, может ли экс-столица хоть как-то отвечать, и ударил его об стену так, что у обычного человека случилось бы сотрясение. Ничего. Михаил чувствовал теплую кровь под пальцами, но Саша даже не стонал, только смотрел сквозь него. Всё, что было дальше, будто в тумане. Иногда что-то видно, изредка слышно, порой чувствуется запах или прикосновение, но единой картины нет. Саша шарахнулся от него, что-то закричал, но что? Родной запах вперемешку с кровью и порохом, что произошло? Саша сидит на его кровати, взгляд измотанный, рубашка расстегнута, они ведь не могли заниматься любовью, что они делали? Ледяные пальцы в его ладони, это он схватил его за руку или пытался успокоить? Что хуже: не помнить ничего или помнить бессмысленными урывками? Романов, как всегда, опоздал. Нет. Уже не Романов. Саше поменяли фамилию, когда советская власть окончательно укрепилась. Думский выглядел и знакомо, и незнакомо. Некогда ухоженные волосы слиплись в грязные пряди, под глазами синяки, ворот отвратительной фиолетовой кофты вульгарно распахнут, а взгляд… Михаил понял, что он или объясняется за десять секунд, или получает пулю в лоб. — Я виноват, — слова упали, как кирпичи. — Мне жаль. Взгляд Саши не изменился. Пять секунд. — Ты меня не простишь, но я хочу, чтобы ты знал, что мне жаль. Ноль секунд. Саша приставил к его горлу нож, другой рукой схватил за волосы на затылке. Дёрнется — зарежет, а потом закопает там, где Московского никто не найдёт. — Тебе жаль, — медленно, спокойно сказал Думский, глядя ему прямо в глаза. — Да. Михаил почувствовал, что по шее потекло что-то тёплое. Если Саша направит нож чуть дальше, он прорежет артерии. — Жаль, — задумчиво повторил Санкт-Петербург, медленно надавливая на лезвие. — И что я должен с этим делать? Сказать, что я тебя прощаю? Сказать, что я тебя никогда не прощу? — Я не знаю. — Московский, — голос Саши внезапно стал серьёзным, — может, мне тебя просто прирезать по-тихому? Расчленю труп, скину в Неву, а остальным скажу, что ты сам где-то сдох. Ты всем столько крови попортил, что тебя жалеть никто не будет. — Я знаю, – это Михаил знал очень хорошо. От него не отвернулась только Камалия, но, честно, лучше бы и она его бросила. Видеть её и чувствовать вину перед ней, перед всеми – лучше умереть. — Московский, ответь мне на один простой вопрос: какого чёрта ты всё ещё жив? Ты видишь, до чего всё дошло. Согласись, что это — позор. Несмываемый, бесконечный позор, который будет с тобой до самой могилы. Тебе это никогда не забудут. Разве ты не хочешь закончить это? — Думский чуть ли не мурлыкал. — Я не знаю, – он просто пока не определился. Пока. — Почему ты не хочешь? Тебе страшно умирать? Ты надеешься, что однажды тебя простят достаточно, чтобы позволить нормально жить? Тебе жаль бросать то, что делал веками? Михаил попытался что-то сказать, но смог лишь шевельнуть губами. — Отвечай, Московский! — голос Саши сорвался, нож прорезал какую-то артерию, кровь потекла сильнее. — Почему ты не застрелился?! Почему ты всё ещё, блять, живой?! — в голосе взвилась ненависть. — Ты всю страну порушил, ты уничтожил всё! — он кричал. — У тебя нет права жить! Михаил молчал. — Так. Ладно, — ледяные пальцы стиснули волосы на затылке ещё сильнее. — Все мы делаем ошибки, — Думский улыбнулся, насмешливо, жалостливо, жутко. — С кем не случается. Теперь Москве стало по-настоящему страшно. — Вопрос в другом. Почему все, все столицы мощных тоталитарных держав сохранили личность, кроме тебя? — в голосе Саши были тихая ненависть и ещё что-то. — Пекину и сейчас нормально, Риму, Мадриду, Лиссабону было хоть бы что, Берлина вообще ни нацизм, ни коммунизм не взяли, этот псих даже после раздела города щеголял голубыми глазками, так почему только ты поддался? Почему только ты ничего не помнишь? Почему глаза покраснели только у тебя? Михаил обмер. — Ты не сдал экзамен на зрелость, Мишенька, — ласково сказал Санкт-Петербург. — Ты не справился. Ты — недоросль, — его взгляд заледенел. — Я могу простить тебе преступления, но не слабость. Саша рванул лезвие. Михаил почувствовал, как кровь заливает горло, как растекается боль по шее, как мокнет рубашка. Он рухнул на колени, кашляя, пытаясь зажать обеими руками рану, в глазах темнело, сердце колотилось быстро и мелко, на лбу выступил холодный пот. — Слабость непростительна для столицы, — Санкт-Петербург схватил его за волосы и силой поднял голову. — У тебя нет права носить этот титул. Последнее, что почувствовал Михаил, прежде чем его мир потух — его взяли за воротник и куда-то потащили.