Анти

Эйфория. Миха ощущает, как она нарастает в нем волной, от незаметной ряби до девятого вала, в эти короткие мгновения, когда Андрей впервые попадает в его поле зрения, оказывается рядом, произносит первые слова. Князь может красить волосы и протыкать уши, ходить в бандитском прикиде или расписной рубахе, плевать на успеваемость, пошло шутить, пахнуть дешевым вонючим табаком, сочинять страшилки или романтичные баллады, бухать спирт в туалете, петь женским голосом и кривляться. Горшок принимает его без остатка, как будто делает переливание крови и жизнь его оборвется, если хоть одна капля упадет мимо. Никогда еще ни один человек не нравился ему весь целиком, а в Князе он утопает. Горшок уверен: понятие «соулмейты» было придумано специально для них двоих. *** Князь в этом не уверен. Конечно, быть рядом с Михой головокружительно, просто гулять, не касаясь друг друга, говорить что угодно, вместе дышать. Но он замечает, что когда они врозь, то весь мир для него словно стерли. Ни сон, ни еда, ни другие люди, ничто в волшебном многообразии жизни больше не существует. Будто он кукла, сидящая в темном шкафу и оживающая лишь тогда, когда Миха достает его наружу. Андрей о таком слышал, и это были страшные слухи. Говорят, у каждого есть соулмейт, но есть и полная противоположность, анти. Такой человек-наркотик, с которым максимально страстные, но нездоровые отношения. Когда такие люди встречаются, то стараются из чувства самосохранения поскорее разбежаться. Потому что если они остаются вместе, именно про них показывают жуткие сюжеты в вечерних новостях. Это они режут себя и партнера, сжигают, рубят топором, поливают кислотой своих любимых от одной мысли об измене или расставании. И при этом верят, что лишь им доступна настоящая великая любовь. Князь не хочет терять Горшка, даже думать об этом пытка. И это еще один признак в копилку подозрений. Андрею страшно. *** Миха изменения в Андрюхином поведении считывает моментально. Но ничего не предпринимает, потому что не может поверить: Князь пропускает репетиции под надуманными предлогами, не снимает трубку, при встречах морозится. Князь! его! избегает! Этого не может быть, потому что они все еще в этой Вселенной, где они вместе творят что-то небывалое, обреченное на бессмертие и славу. Их, как сиамских близнецов, можно только по живому надвое разрезать. Горшок хочет быть с Князем каждую секунду, в любой момент, быть им, быть в нем. Так вот оно что, понимает Миха и зависает. Это желание, оно ведь не только про Княжью душу, оно и про тело его. Которое Миха тоже себе всегда хотел, но понял только сейчас. А Князь, значит, понял раньше и испугался. Как будто Миха мог его обидеть. Как будто он бы заставил. Да и ни к чему было бы принуждать, ведь и это было у них взаимно, Горшок же видел! В душе кипит обида, тоска, такая непереносимая тяга хотя бы увидеть его, что Миха не в силах сидеть дома. Ноги на автомате несут его к дому Князя. Когда тот отпирает Михе дверь, вид у него измученный. - Миш, я болею, - сипит он и пытается затвориться обратно. Но Михин ботинок быстрее. Рука ложится на взмокший лоб, Князь вздрагивает и закрывает глаза. И эта нервозная покорность что-то в Михе ломает. Он наклоняется и приникает губами к трепещущему прикрытому веку. Целует глаза, дышит потом на его коже, пробует пальцами его рот. Какое-то время Князь неподвижен и безответен, но потом он открывает глаза, и они как черные дыры, Миха валится в них с головой. А еще он сосет его пальцы, и Миха готов кончить прямо здесь и сейчас. Глупый Андро, и чего только он боялся, стучит в башке последняя вменяемая мысль. А потом он проваливается в секс, словно в обморок. *** Они вместе. Спят, живут, пишут. И пока они наедине, это счастье как чистейший неразбавленный наркотик. Но стоит им выйти из дома, на репетицию, концерт, куда угодно, где есть хоть какие-то другие люди, все летит по пизде. Горшок как дракон, который трясется над своим сокровищем. Каждым движением демонстрирует окружающим – мое! Горшок душит Князя свой любовью, ревностью, сексом до обмороков, как будто, если они на секунду расстанутся, то сдохнут. И Князь понимает, что рано или поздно так и будет, но ему происходящее сносит башку так же, как и Михе. И тут появляется Реник. Такой интеллигентный, спокойный, не то что буря и натиск в лице Горшка. Князю с ним никак, что на контрасте с Михой кажется оазисом в пустыне. Ренику пусто и скучно с большинством людей вокруг, поэтому, когда он встречает Князя, который пишет стихи (и неплохие! хотя сам Реник, конечно, написал бы круче), он не может от него отказаться. Это как остаться в эмоциональном вакууме, а у Реника нет больше сил быть всегда одному. - У нас с тобой равные ментальные возможности, - поправляя очки, заявляет он ошалевшему Князю. – Предлагаю презреть условности и продвинуться далее по лестнице социального взаимодействия. И не видит, как остальная группа смотрит на него, как на суицидника. Ведь он ни сном, ни духом, что у этих двоих вокалистов полыхает пожар в пампасах. На его счастье, Миха его не слышит. Князь от приглашения уклоняется, но Реник отступать не готов. Ведь Андрей здесь единственный максимально близкий ему по интеллекту человек. А еще у него такой сочный вид сзади, плотоядно ухмыляется про себя Реник. *** Миху так и тянет порешить Реника с особой жестокостью. У него только два агрегатных состояния: в первом он долго и нудно душнит. Придирается к каждому Михиному слову, наизнанку выворачивает. А Горшок каждый раз ведется, вступает в спор, который не может выиграть. Потому что не для того эти разговоры Реник заводит, чтобы с Михой интеллектом померятся. А чтобы перед Князем покрасоваться. И вот тут вылезает второй Рене, которого Миха ненавидит пуще первого. Хуже душного Реника только игривый Реник. И включается этот режим исключительно ради Андрюши. Когда Миха от него в первый раз этого «Андрюшу» услышал, его аж перекосило. - Ты, слышь, - запинаясь от гнева, начал он, нависнув над гитаристом. – Прекращай это. Реник (сама!невинность!) похлопал глазами, но назад не сдал. - Не мог бы ты уточнить поконкретнее: прекращать что? На репетиционной точке повисла грозная тишина. Кажется, у Михи в руках треснула стойка микрофона. - ... Он тебе не Андрюша. Понял? – отчеканил Миха. – Он – Князь, я – Горшок! Мы с ним… Тут он слегка потерялся. Объявить всему свету о своей любви он бы не затруднился, но только не словами, музыкой. Поглядел на Князя, но тот смотрел как-то странно, смурной был, непонятный. А Реник, тем временем, продолжал дразнить смерть. - Я давно хотел отметить, Михаил, что твой стиль вербализации имплицитных социальных теорий не соответствует ментальному развитию Андрея. Хорошо, что Балу сидел неподалеку и Миху оперативно за пояс перехватил. А вот Князь даже не подошел. Не сказал ни словечка, накинул куртку и молча свалил. И домой ночевать не пришел. *** Князь явился на репетицию как ни в чем ни бывало. Миха с пожелтевшим от никотина и бессонной ночи лицом пожирал его глазами. Как будто хотел разглядеть на нем отпечатки чужих касаний. - Где был? – хотелось спросить небрежно, но получилось с угрозой. - Гулял, - пожал плечами Андрей, не глядя. Они провели врозь всего полсуток, но боль была такой, что Миха был готов себе вены зубами вскрыть. - После репы домой? – в его голосе звучала такая надежда, что Андрей заколебался. - Не знаю, - наконец ответил он. – Мне надо… - О, Андрюша, - вклинился Реник, который в отсутствие эмоционального интеллекта ни фига обстановку не считывал. – Что ж ты вчера так быстро сбежал? Яблочко ты мое наливное… - Ты у него был? – задушено процедил Миха, сминая в кулаке сигаретную пачку (а хотелось башку Реника). Хотя прекрасно знал, что нет, но даже представлять было мукой. Он у Реника под дверью полночи провел, ломился в дверь, пока соседи не вызвали полицию. От наряда Горшок сбежал, прихватив наручники как сувенир. - Был, - с вызовом ответил Андрей, бровь у него выгнулась как всегда, когда на него находило упрямство. – Посидел полчаса и ушел. - И сегодня пойдешь? - Нет, сегодня я поведу Андрея на концерт, ему не хватает интеллектуальных развлечений, - снова влез Реник, снисходительно поглядывая на Горшка. И даже попробовал приобнять Князя. Совсем себя не берег. Горшок уже начал подниматься, но Князь руку Реника с себя скинул. - Я вообще-то еще не согласился, - отрезал он. - Если ты с ним, - заплетающимся языком начал Миха, - то я… - Что? Убьешь меня? Ну, давай, я с тобой и так как в тюрьме! Шаг вправо, шаг влево - расстрел! – не выдержал Князь. – Друзей нельзя, без тебя никуда нельзя, ты меня душишь, Миха! И себя… Последнее Горшок уже не услышал, потому что у него в ушах гудела кровь. Он подскочил, достал из заднего кармана наручники, захлопнул со звонким лязгом один на себе, другой на Андрее. И потащил на глазах у ошарашенной группы по лестнице наверх, на крышу. Андрюха, как ни странно, не сопротивлялся. Покорно позволил подтащить себя к самому краю. Молчал. Молчал и Миха. Все его действия и так кричали за него. - Я всегда это знал, - наконец негромко сказал Андрюха, - с самого начала. Мы не соулмейты, Мих. Мы – анти. Эта история не могла хорошо закончиться. Он засмеялся, звук был горький, как первая затяжка. - Но я решил: черт с ним, кто смеет навязывать нам, как мы можем и должны любить. Сдохнем так сдохнем. Оно того стоило, да, Мих? Миха не ответил, его так трясло, что казалось, он сейчас от любого движения повалится через край и оземь. - Ну, давай, - нежно произнес Андрюха, гипнотизируя его бешеным взглядом, - давай вместе сдохнем, если по-другому никак! И на секунду Миха представил, как они летят, вдвоем, их никто не остановит, а потом все закончится. Но только они не держались за руки, это он, Горшок, прицепил себя к Князю, и насильно тащил его в пропасть, называя это «любовью». - Нет, Дюш, - прохрипел он, отступая от края. – Ты… живи. Даже если без меня. Андрюха прижался к нему стремительным объятием. - И ты живи, Мих. - Давай, сделаю, как ты хочешь, - пробубнил ему в затылок Миха. И Андрей попросил: - Отпусти меня. - Сердце у Горшка остановилось. Но потом опять застучало, ведь потом Князь пообещал, - Не бойся. Я вернусь. И Миха ему поверил.